Говорящие Головычастные мнения свободных людей
Арсений Павловский
Психолог, консультант, социальный работник центра диагностики и консультирования "РОСТ".
Анастасия Соснина
Социальный работник ФАР

Не унижая и не оскорбляя

записано 2013.09.05 | опубликовано 2013.09.19

Наверное, только в России социальный работник, отправляясь в семью своих подопечных, может прихватить с собой полицейского (на всякий случай, чтобы чего не вышло – одному страшновато). Но вряд ли где-нибудь, кроме России, социальный работник способен плакать вместе со своим подопечным над злосчастной судьбой и несложившейся жизнью.

Хорошо это или плохо? Заменяет ли искренность и задушевность профессиональное отношение к работе? И не превращается ли иной раз социальная помощь в дополнительное унижение и оскорбление и без того униженных и оскорбленных? Об этом беседуют психолог, психотерапевт, организатор социальной помощи Арсений Павловский и социальный работник Анастасия Соснина. Брокер FreshForex работает на Forex с 2004 года и к настоящему времени стал одним из лидеров в сфере интернет-торговли.

Текст

Арсений Павловский: Вообще сложно определить социальную работу, назубок сказать определение. Но как правило, под социальной работой подразумевается множество разных практик, которые направлены на разрешение различных социальных проблем, таких как бедность, эпидемия каких-нибудь заболеваний, помощь инвалидам, отсутствие доступа к образованию определённым группам и так далее. Великое множество…

Анастасия Соснина:  Работа с мигрантами.

Арсений Павловский: Да-да. Любая социальная проблема, и тогда могут действовать социальные работники. Они могут работать на различных уровнях. Индивидуально с человеком, работать со случаем непосредственно и помогать человеку справиться с влиянием социальных проблем на его жизнь, это будет такая работа со случаем социальным. Могут работать с группами  женщин в депрессии, или женщин, чьи мужья уехали на заработки, или женщин, живущих с ВИЧ. Могут работать с сообществами людей, которые могут жить на одной территории или быть объединёнными одной проблемой. И могут, в принципе, на уровне социальной политики, стараться влиять на законодательство. Если социальные проблемы связаны с политикой непосредственно, или какая-то политика создаёт эти социальные проблемы, то тогда социальные работники могут выступать на этом уровне, входить в официальные структуры, в общем, отстаивать интересы тех людей, которые страдают от тех или иных социальных проблем.  Но всё-таки получается, что по этой теме, по теме отличия нашей, российской социальной работы от социальной работы западной очень сложно высказываться, потому что социальной работы в целом на западе нет как такового понятия. Получается, что социальная работа в разных странах развивается в соответствии с разными традициями, и можно говорить о различиях социальной работы  в Германии и в России, это было бы более корректно. Или социальной работы в Соединённых Штатах и в России, и так далее. Потому что различий очень много и в Европе, и вообще в мире. Но кажется, всё-таки есть некоторые…  

Анастасия Соснина:  Особенности какие-то у нас, которые…

Арсений Павловский: …которые отличают нас от остального мира. Они обусловлены в большей степени тем, что социальная работа в остальном мире в большей степени развивалась в течение двадцатого века, произошла профессионализация, появились ВУЗы, которые выпускают социальных работников. А в России, в Советском Союзе социальной работы, специальности как таковой не было, и, соответственно, она появилась после девяносто первого года.  И это, конечно, даёт много различий.

Анастасия Соснина: На самом деле, вот она появилась после девяносто первого года, ты говоришь. А по ощущениям  от того, что сейчас происходит, последние лет пять стало звучать на массовом уровне, а до этого всё как-то…. Именно в том смысле, как, например, в школах это происходит. То, что называют социальной работой в школе – ну совсем недавно появилось. А, конечно, социальная работа с бабушками, она уже была как родная.

Арсений Павловский: А как в твою жизнь социальная работа вошла? Как ты с ней познакомилась?

Анастасия Соснина: У меня такая была знакомая, и есть, которая занималась работой с бездомными. И меня очень восхищала её работа, то, что она рассказывала об этом, мне было интересно. И я к ней как-то обратилась, [сказала] что мне это интересно.

Арсений Павловский: А ты себя сейчас идентифицируешь как социального работника или… как ты себя называешь профессионально?

Анастасия Соснина: Да, так идентифицирую, но сталкиваюсь со сложностями, как объяснить, что это такое.

Арсений Павловский: А какие сложности?

Анастасия Соснина: Ну, я пытаюсь рассказать, что это, и у людей возникает ассоциация с психологом, например…

Арсений Павловский: Ну, у меня, видишь… Я вообще, получил образование психолога и мигрировал в сторону социальной работы. На меня в большей степени повлияло то, что я работал в каких-то проектах социальных, с потребителями наркотиков, с детьми улиц и так далее. И когда я пытался найти какую-то информацию, какую-то дополнительную поддержку, я находил в англоязычных источниках те статьи, которые мне подходят, в журналах для социальных работников. Я больше понимал, что хотя у меня образование и психологическое, я занимаюсь социальной работой, поэтому у меня идентичность профессиональная она так мигрировала  - от психолога к социальному работнику.

Анастасия Соснина: А в чём основные-то отличия, ты как можешь назвать, психолог и социальный работник?

Арсений Павловский: Сейчас?

Анастасия Соснина: Да, уместно ли такой задавать вопрос?

Арсений Павловский: Мне кажется, что у нас в стране сейчас та область, которую обозначают как практическая психология – очень много функций психологи сейчас выполняют. Они делают то, что на западе выполняют социальные работники. Работают в государственных центрах, помощь людям из уязвимых различных социальных групп, это, в общем, большим бременем ложится на психологов. И при этом получается, что у психологов часто нет каких-то специфичных инструментов, которые помогают работать с проблемами как с социальными проблемами. Психологов учат работать на индивидуальном уровне, но не учат работать, например, с сообществами, в ВУЗах наших. Поэтому часто возникают сложности именно в оказании помощи людям, которые так или иначе оказываются под влиянием тех или иных социальных проблем.

Анастасия Соснина: То есть основное отличие в том, что социальные работники, они ещё занимаются социальными проблемами не только на индивидуальном уровне, но и работают с какой-то группой людей, которых объединяет эта проблема?

Арсений Павловский: Да, в каком-то идеале. Ну и вообще, в принципе, социальная работа может быть прямая, непосредственно с людьми на каком-то индивидуальном уровне или с группой людей. Но может она быть и непрямой тоже, работы по адвокации, на уровне социальной политики. В общем, на Западе, в европейских странах, когда говорят о социальной работе, дают определение социальной работы, часто подчеркивают особо, что важна работа на уровне социальной политики, что важна работа по защите прав людей и так далее. В наших определениях обычно это исключается. Даже если сравнивать статьи в Википедии на английском языке и на русском, то, в общем, эта часть, связанная с правами человека, с какими-то политическими способами отстаивания интересов - исключено, этого как будто нет. Ну, появляются такие слова как коррекция и так далее, про изменение людей. Слушай, а вообще, ты же общалась с социальными работниками в Канаде и здесь часто сталкиваешься с ними. Какие различия ты видишь в подходах людей, в том, как люди описывают проблемы тех людей, с которыми они работают?

Анастасия Соснина: У меня такой опыт, он с одной стороны ограничен, а с другой стороны я провела шесть недель в Канаде, можно было за это время посмотреть, я участвовала в их работе непосредственно. И что меня поразило, так это то, что там социальные работники – там важно слово работник. Человек, который работает, занимается работой. У нас то, что я вижу, социальные работники, у меня всё время такое ощущение, как будто они делают это, преодолевая себя, делают что-то лично. И влияет это уже на то, как происходит их работа. Если им симпатичен человек, то они работают одним образом, если человек им не очень симпатичен, то они работают по-другому. То есть для каждого человека у них индивидуальное отношение. Но в плохом смысле этого слова. Потому что если смотреть в Канаде, там тоже, на самом деле, есть индивидуальное отношение, но из-за того, что существуют определённые правила того, как они взаимодействуют с людьми, то это индивидуальное отношение реализуется немножко по-другому. Не настроенчески, оно не зависит от того, какое у меня настроение сегодня, болит голова или нет (я говорю сейчас от имени канадских социальных работников), они общаются с человеком так, чтобы быть больше сконцентрированным на том, что ему интересно, над чем он хочет работать. А у нас социальные работники предлагают свой план действий, у них уже есть какая-то идея, как человек, который, например, наркозависимый, каким образом он должен проходить вот эти пути ресоциализации. Сначала он должен отказаться от употребления наркотиков, в первую очередь, потом уже решать какие-то другие проблемы, которые, как они считают, вследствие потребления происходят, разрушение каких-то сфер. В Канаде они сначала узнают, что для человека наиболее актуально здесь и сейчас, какая у него трудность возникает. Я что-то сейчас рассказала и всё смешала.

Арсений Павловский: У нас тут интересно, я не устаю этому удивляться,  вопрос с желанием человека становится ключевым и центральным. И, по идее, чтобы воспользоваться социальными услугами, надо всегда доказывать, что ты хочешь, да?

Анастасия Соснина: Вообще надо доказывать ещё свою искренность. Не только то, что ты хочешь, а там, извиняешься – спрашивают, искренне ли ты извиняешься. То, что ты говоришь «Я приношу свои извинения», этого недостаточно. Говорят, ты неискренен.

Арсений Павловский: Да-да. И то же самое, когда человек говорит: «Я хочу изменить свою жизнь». «Ты на самом деле хочешь изменить свою жизнь?» - это обязательно будет спрошено.

Анастасия Соснина: Вообще какие-то экзистенциальные вопросы уже встают. Социальные работники требуют ответа.

Арсений Павловский: И часто это очень многое значит для социальных работников. И если социальный работник действительно верит в то, что человек хочет измениться, он будет прикладывать усилия. Если он не верит и говорит, что ему всё равно, то прикладывать не будет, и скорее будет запускать какие-нибудь механизмы, связанные с наказанием, применением насилия, ограничением прав…

Анастасия Соснина: Ну или даже, знаешь, я просто вспоминаю истории, например, такой был опыт,  в комиссии по делам несовершеннолетних я принимала участие. И там одна из женщин, которая принимала решение по делам, в процессе рассмотрении дела, условно говоря, она меняла свою стратегию поведения. Это не было связано не только с её личными симпатиями, но ещё включались факторы – что она видела по телевизору, какой там опыт решения подобных ситуаций

Арсений Павловский: Передачу «Пусть говорят».

Анастасия Соснина: Да. Ну, или какую-то «Давай поженимся», ещё что-то.

Арсений Павловский: Да, это правда не перестаёт удивлять. Что действительно вот это всё играет роль. Наши социальные работники, с одной стороны очень-очень живые, когда принимают решения, они на это реагируют как-то очень по-человечески. Но в то же время…

Анастасия Соснина: Фактор непредсказуемости человеческой.

Арсений Павловский: Да-да. Это удивительно. На самом деле это часто приводит к каким-то ужасающим последствиям.

Анастасия Соснина: Ну да, получается. зависит от того, какая компетентность у этого социального работника, который принимает вот такое ситуативное решение, насколько вовлекается, получается, результат уже от этого зависит. Не от личности самого человека, которого принято называть клиентом или участником процесса, а от работника больше зависит. А всё-таки в Канаде, там больше зависит от участника, какое он решение принимает в процессе сотрудничества с социальным работником. Потому что это именно сотрудничество, они примерно на равных позициях. Есть какие-то знания у социального работника и есть знания у участника, который приходит к нему с запросом и у него есть знания о себе, знания о том, как бы ему хотелось. И они выстраивают совместный план работы. А у нас получается, что приходит человек, которого прислали, как правило, у  нас же к социальному работнику редко добровольно люди приходят. Такое часто, либо в школе говорят: «Иди к социальному педагогу». Социальный работник в школе – это социальный педагог. То есть не бывает так, что люди добровольно идут. Или бывает у нас такое?

Арсений Павловский: Это сложно сказать. У нас же всё-таки получается, что социальной работы как такого целостного института нет. Есть какие-то островки. Одно дело – социальная работа в школе, так получается, что у нас появилось это определение, «социальный педагог», другое дело – это центры социального обслуживания, социальной адаптации при соцзащите в Москве, третье дело – это социальные работники в какой-нибудь некоммерческой организации, которая занимается работой с какими-то уязвлёнными группами, это будет совсем другой мир.

Анастасия Соснина: Наверное, они более приближены, можно их выделить в отдельную группу, социальные работники из НКО, они ориентированы на стандарты иные, чем у нас предлагаются в университетах.

Арсений Павловский: Да. Но при этом часто люди, которые делают социальную работу в некоммерческих организациях, они не идентифицируют себя с этой профессией совершенно. То есть это могут быть активисты, люди из затронутых сообществ, которые, собственно, занимаются той деятельностью, которая называется социальная работа, но при этом они не получали специального образования. Они не получают зарплату как социальные работники, у них нет должностных инструкций, их деятельность не зафиксирована, и они сами себя не идентифицируют с этой профессией. Получается,такой разрыв не всегда понятный. Вообще сложно сейчас говорить, что у нас есть социальная работа, в том смысле, в котором говорят международные ассоциации.   

Анастасия Соснина: Ну да, хочется отмежеваться от того, что подаётся как социальная работа в рамках государственных программ, потому что это не совсем то, что подразумевается под социальной работой.

Арсений Павловский: Ну да, образование – это отдельная тема. Мне сложно про неё говорить, потому что я образование социального работника в российских ВУЗах не получал, я детально программу не знаю. Сталкиваясь с социальными работниками, которые закончили некоторые ведущие московские или немосковские ВУЗы, иногда удивляешься: разные взгляды совершенно на профессию. Мне иногда кажется, что может быть, если у нас выполняют часть работы активисты гражданские, другую часть социальной работы выполняют практические психологи, третью, уж я не знаю, коррекционные педагоги могут это делать. Может, так и должно быть. Всё-таки эту работу кто-то делает, традиционно относящуюся к области социальной работы. Может, это наш особый путь.

Анастасия Соснина: Не могу сказать, что особый, потому что в Канаде, там такая ситуация достаточно часто. Те люди, которые занимаются социальной работой, не получали образование по социальной работе. Хотя у них также можно в ВУЗе пройти обучение на социального работника. Но я видела, когда люди занимаются социальной работой, главный критерий при отборе этих людей – это мотивация, желание заниматься социальной работой.  А уже те, кто разрабатывает стандарты (потому что существует очень много должностных инструкций, очень четко прописывается функционал рабочий), они получают образование. А именно у социальных работников – нет такого.

Арсений Павловский: У нас интересно тоже, у нас ведь существует несколько специальностей. У нас есть социальный работник, которому не требуется никакого специального образования в этой области. И есть специалист по социальной работе, который типа выше, такая иерархия внутри профессии выстраивается. Я не знаю, есть ли где-то ещё такое, обычно социальный работник – это образование не ниже бакалавриата и это может быть магистр социальной работы, может быть бакалавр социальной работы , но они оба будут социальными работниками называться. А у нас сразу специалисты по социальной работе всегда подчёркивают «Я специалист, я не социальный работник, я специалист».

Анастасия Соснина: Может, к теоретическому ближе, к теории?

Арсений Павловский: Я не знаю зачем вообще нужна эта иерархия. Примерно так получается, в сфере профилактики ВИЧ, например. Ставки социальных работников в СПИД-центрах давали людям, которые живут с ВИЧ и начинают что-то делать, работать равными консультантами или уличными работниками. Им давали эти ставки, чтобы платить какие-то деньги, совсем небольшие. Реально на ставку социального работника жить вообще нельзя, это должность, не требующая специальной подготовки. Технически получается, что в области помощи людям живущим с ВИЧ, это ставки равных консультантов, как правило. А специалисты по социальной работе – это люди, которые обычно не сообщество, а какие-то специалисты. Ну, не знаю. В некоторых организациях они занимаются совсем чем-то не тем, какие-то бумаги заполняют, или ещё что-то, как помощники главных врачей выступают и всё такое.

Анастасия Соснина: Ну а с социальными педагогами в школах? Наверное, такая же ситуация: непонятно, чем они занимаются.

Арсений Павловский: Ну видишь как, у  нас ведь социальные педагоги, получается, это педагоги, ушедшие на пенсию, педагоги-предметники часто, ушедшие на пенсию или кто угодно. Я встречал майора милиции, ушедшего на пенсию, который пошёл работать с детьми в школу на должность социального педагога. У них тоже редко бывает какое-то профильное образование в этой сфере. И функции, которые они на себя берут, они отличаются от школы к школе. Где-то они работают с детьми, где-то они вообще не соприкасаются с детьми, где-то они занимаются питанием детей, где-то они такую функцию надзорную выполняют, ходят домой. Если кто-то школу часто стал прогуливать или какие-то предупреждения родителям делать…

Анастасия Соснина: То есть контролирующую функцию? Получается, что они контролируют любые отклонения, условно говоря, от стандартов, которые школа представляет. Ну как первая ступень, перед тем как отправить на комиссию или на внутришкольный учёт поставить, сначала к соцпедагогу.

Арсений Павловский: Да. Я сталкивался, опять же, с выпускниками ВУЗов, которые выходят со специальностью «социальный педагог», но у них есть какие-то свои представления, они мало соприкасаются с тем, что в школах происходит. В общем, подавляющее большинство людей без специального образования, те, кто реально работают.

Анастасия Соснина: Но там и нет требования по стандартам, чтобы социальный педагог был с образованием.

Арсений Павловский: Важнее, чтобы было педагогическое. Нежели социальное. Да, ну вот и получается, есть у нас ещё некоторый разрыв между теми, кто заканчивает университеты по этой специальностью и теми, кто реально работает. Я не знаю, насколько это характерно для западных стран, но вот у нас так получается сейчас. И… ну кто сейчас выберет в 17-18 лет специальность «социальная работа», когда будет в ВУЗ поступать?

Анастасия Соснина: Ну, может, те, кто в каких-то лагерях детских вдохновился преподавателем…

Арсений Павловский: Может, но мне кажется, всё-таки большая часть людей выходит, которым просто нужно высшее образование, и неважно какое. Более простой способ его получить – пойти на не престижную специальность.

Анастасия Соснина: Вот да, у меня точно, сейчас вспомнила, был такой опыт, в медицинской академии имени Сеченова, там какой-то факультет социальных работников, и мы ходили с коллегой рассказывали о работе нашей в фонде по снижению вреда, об уличной работе с потребителями наркотиков. И, конечно, там аудитория была  из людей, которые планируют быть социальными работниками… Она такая была, специфическая. Действительно, там были и люди, которые просто пришли, чтобы какое-то образование у них было, и видно было, что эта тема для них вообще неактуальна. И какой-то взгляд у них был... Вроде молодые люди, а говорят вещи, которые обычно  говорят тётеньки за какой-то возраст. Они начинают говорить какие-то социальные штампы: так и надо, надо их в тюрьму посадить, зачем они вообще на улице живут… Какие-то такие вещи.

Арсений Павловский: Меня тоже занимает то, как социальные работники в европейских странах, в Соединённых Штатах, как правило, так заряженные на отстаивание прав и представительство интересов тех социальных групп, с которыми они работают. Люди, которые работают с потребителями наркотиков, рубятся за их права, люди, которые работают с мигрантами, рубятся за их права. Они представляют интересы той группы и борются с несправедливостью. А у нас иногда возникает ощущение, что наоборот, это тот кулак, который борется с этими целевыми группами.

Анастасия Соснина:  Да, и они усиливают все проблемы.

Арсений Павловский: Недавно был круглый стол с социальными работниками, которые работают с подростками, оказавшимися в местах лишения свободы, с заключёнными. И представлять интересы этих подростков – нет. Они себя отделяют от этой группы, говорят про них как про других, каких-то немножко не таких людей, как они. И эта граница…

Анастасия Соснина: Пусть, ладно, не такие как они, но они очень хорошо себе представляют и даже мысли нет о том, чтобы спросить у этой группы, что для них важно. Такая мысль даже не возникает. Когда работают с ними, они сразу знают, что им нужно, и пытаются навязать это всё. Хотя намного было бы легче, если бы они спросили – а что для них актуально, и какое-то общее решение нашли.

Арсений Павловский: И при этом, когда они описывают проблемы, с которыми сталкиваются эти люди, они описывают эти проблемы как такое следствие личностных внутренних процессов. Это тоже нехарактерно для социальных работников там, где эта профессия развивалась давно. Потому что там человека рассматривают в его окружении…

Анастасия Соснина: В социальном контексте.  

Арсений Павловский: Всё полностью. И соответственно,  у нас изменения, которые ожидаются – это личностные изменения. Человек должен измениться, должен стать другим. И это первично, остальное всё не так важно, смысла не имеет.

Анастасия Соснина: Если он не должен стать другим, значит, ты ему потакаешь. Если ты не рассматриваешь ту версию, чтобы он менялся, а смотришь, какие у него цели, может быть, маленькие шаги. То значит, ты уже сразу способствуешь его деградации.

Арсений Павловский: И если осуждение в каждом слове не высказываешь, то ты значит…

Анастасия Соснина: Поддерживаешь его в этом состоянии.

Арсений Павловский: Да. И  то на чьей ты стороне – это очень важно для наших социальных работников. Если, не дай бог, ты как-то себя идентифицируешь или позиционируешь на стороне униженных и оскорблённых, то, в общем...

Анастасия Соснина: Да, вот ты сказал про униженных и оскорблённых, я вспомнила, что у Габора Мате книжка про наркозависимых, и там он вспоминает тоже Достоевского, цитирует вот эти слова – униженные и оскорблённые.

Арсений Павловский: В общем, получается, не знаю… Сейчас можно договориться до того, что наши социальные работники все какие-то кривые-косые, а западные социальные работники все такие прекрасные…

Анастасия Соснина: Ну нет, мне не хочется на это соглашаться.

Арсений Павловский: Мне кажется, в этом… В данном случае сложно указать какие-то причины, но это не люди какие-то неправильные. Просто, мне кажется, это какая-то институциональная проблема.

Анастасия Соснина: Просто недостаток информации.

Арсений Павловский: Ну, может быть. Я не знаю. Получается, что люди устраиваются на работу и от них начинают что-то требовать. А инструментов обычно особо нет, люди не умеют анализировать социальные проблемы, никто их этому не учил никогда. От них требуют: иди работай с семьями в трудной жизненной ситуации. Люди приходят на работу, боятся этих семей в трудных жизненных ситуациях, соответственно, заручаются поддержкой полиции. Когда они идут в дом вместе с полицией, конечно, им там не рады, от них начинают обороняться, люди начинают думать, что те, с кем они работают, их ненавидят, им ничего не надо и так далее. Это какая-то бесконечная история. Столько за последние двадцать лет пытались всего делать в этой сфере и, в общем, результатов-то системных никаких не добились.

Анастасия Соснина: Может, я говорила уже, повторю. Наверное, да, потому что сводится функция к контролю. Не к тому, чтобы как-то участвовать в решении ситуации ,. Вот она такая, какая есть – не идеальная, но в ней что-то можно делать.  А в результате всё сводится к тому, что надо описать эту ситуацию, продиагностировать её – и всё. А дальше просто ставится клеймо на человеке.

Арсений Павловский: Закономерный тогда вопрос – почему ты всё не бросишь и не начнёшь заниматься чем-то другим?

Анастасия Соснина: Потому что я вижу, что это работа важная… Ну не знаю, я не могу так отвечать на этот вопрос, не надо задумываться над ними. Мне вселяет оптимизм то, что я  видела, когда была в Канаде, как люди делают там работу, меня это очень вдохновило. Ну меня это и здесь вдохновляет, я вижу тех людей, которые делают социальную работу.

Арсений Павловский: Я сейчас просто тоже попутно размышляю об этом, что всё-таки даёт надежду и в общем… Не знаю, есть всё-таки очаги у нас здесь.

Анастасия Соснина: Да, есть очаги, но тут ещё сложно - не проблематизируется это поле. Я себя идентифицирую с социальным работником. Но в то же время мне не хватает какого-то инструментария, слов, которыми я могу описывать эту ситуацию. Потому что есть какие-то, может, термины в английском – у нас в русском языке их нет. Поэтому мне как-то сложно об этом говорить. Получается, я уже приближаюсь к социальным работникам, которые у нас с чувствами с какими-то, вот с этим… Я возвращаюсь к этому состоянию.   

Арсений Павловский: Я помню ситуацию весной на одном из семинаров, но там не социальная работница, а медсестра была, работающая в социальном проекте. Участники смотрели видео и начали говорить что, она сразу видно,  что не наша, она выполняет свою функцию, у неё нет души, она не вкладывается туда эмоционально, ей всё равно, что она делает, она сосредоточена на своих функциях. И мне кажется, это тоже про различия. У нас нет вот этого вот….  

Анастасия Соснина: Да, вот это работа. То, что я говорила про Канаду, потом стала про другое рассказывать. Там  получается так,,:ни делают свою работу, но она по факту выстроена так, что через отношение происходят изменения в жизни человека. Отношение в фокусе, то, что человека без осуждения воспринимают, никто ему не говорит: ты такой плохой, оттого, что ты делаешь что-то. Ему этого не говорят, с ним работают на уровне принятия человека. Но со стороны это, может оттого, что не начинает социальный работник плакать вместе с человеком, который к нему пришёл, или орать на него не начинает, то со стороны, может быть, складывается ощущение, что он не включается в его историю, неискренен. Но это не так. Оттого, что он не осуждает в открытую, он уже включается,  тем, что принимает человека таким, какой он есть.

Арсений Павловский: Да, у нас почему-то пусть орёт, но зато искренне.

Анастасия Соснина: Бьёт, но любит.

Арсений Павловский: Да, вот это есть.

Анастасия Соснина: Меня это, конечно удивляло, когда человек девять часов работает – график с десяти до семи – и все эти девять часов ему задают одни и те же вопросы. Там в среднем получается около пятисот человек приходит в день на несколько социальных работников, я думаю, сто человек приходит к нему точно. По мелочам о чём-то узнать. И получается, что человек изо дня в день повторяет одну и ту же информацию. Но у него в голосе нет усталости от того, что ему задают этот вопрос стотысячпятисотый раз. Он отвечает так, как будто слышит этот вопрос впервые, и нет никаких ответов «Вон, посмотри, там написано». Хотя действительно там написано как что делать. Но этот человек готов отвечать на этот вопрос, то есть он воспринимает человека, который к нему пришёл как человека. И почему-то со стороны кажется, что это какая-то нелюбовь.

Арсений Павловский: Но опять же, у нас очень редко говорят об этических дилеммах. Люди, которые работают в комиссиях по делам несовершеннолетних – [у них]никаких дилемм нет. Всё ясно, или ничего не ясно, и они пытаются это прояснить, как-то сопоставить со своим жизненным опытом, и, соответственно, когда им становится всё ясно, они уже знают, что делать человеку, который к ним обратился. У нас совершенно непрозрачно. На что они все опираются. Непонятно, это может быть жизненный опыт, он может быть важным и ценным и может быть совершенно нерелевантным в ситуации клиента. Обращение к этическому кодексу – да кто его вообще читал? Он есть, но это же вообще не инструмент. Или технологичные способы работы, которые предполагают поэтапную деятельность – это же совсем не работает. И в этом есть центральное для меня отличие. Всё остальное, что связано  с особенностями нашего образования или особенностями нашей ситуации – это не так важно, потому что есть разные системы образования. Люди, которые работают в Канаде, как ты сказала, они вообще могут не получать никакого образования в этой сфере. Но при этом они будут опираться на этический кодекс, на инструкции и так далее. А у нас могут образование получить, но при этом опираться на своё сердце.

Анастасия Соснина: На интуицию, на сердце.

Арсений Павловский: Это не всегда плохо, но это скорее ведущее.

...читать дальше
Еще на тему
Другое:
  • социальная защита
  • социальная работа
  • О проектеКонтактыПредложить тему
    © 2013 - 2016 «Говорящие головы»
    Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.