Говорящие Головычастные мнения свободных людей

Геннадий Горелик: История науки и свободы

записано 2013.04.09 | опубликовано 2013.04.18

«Наука и свобода», так назвал Андрей Сахаров свое выступление перед французскими физиками в сентябре 1989 года. Говоря о прошлом науки и о ее будущем, он многих удивил, предсказав, что историческое противопоставление религиозного мышления и научного получит «какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания».

Опираясь наисследование жизни Сахарова, историк науки Геннадий Горелик предлагает новый взгляд на загадку рождения современной физики в век Галилея. Этот взгляд основан на творческой роли свободы.

История современной науки и Нового времени помогает по новому увидеть братство глубоко верующих и глубоко неверующих, основанное на их духовной свободе. Это братство противостоит мелко верующим – признающим лишь то, что можно пощупать и за что можно сдать себя в аренду. Преодолеть это противостояние может лишь просвещение.

Текст

Лукашевский: Спасибо всем, кто сегодня, в традиционный вторник, пришел в Сахаровский центр. Сегодня у нас лекция, а в гостях у нас – Геннадий Ефимович Горелик, историки физики, человек, который написал в серии «Жизнь замечательных людей» биографию Андрея Дмитриевича Сахарова. Рассказывать он будет об истории науки и свободы.

Год назад в интервью, или пресс-конференции на Ленте.ру вы сказали, что идеи из сфер физики и науки у Андрея Дмитриевича совершенно логически и последовательно соединяются с его общественными идеями. Я, человек совсем гуманитарный и ничего не понимающий в физике, очень предвкушаю услышать, как научные идеи, развитие теоретической физики в непрерывной логической цепочке соединяется с идеями свободы и сахаровской триадой «мир, прогресс, права человека». Геннадий Ефимович, прошу вас.

Горелик: Во-первых я, конечно, хочу поблагодарить Сахаровский центр с возможность здесь выступить. Я не мог упустить возможность опровергнуть ходячую мудрость, что история-де ничему не учит. Хочу попытаться раскрыть, чему она учит и, в частности, обсудить, конечно, эту связь. Она не совсем логическая, она почти логическая, она, скорее, психологическая, но все равно очень тесная.

А начать я хотел бы с лекции Андрея Дмитриевича, которую он прочитал в сентябре 1989 года, последнего года его жизни. Напомню: тот сентябрь был перерывом в заседаниях Съезда народных депутатов, лекция проходила во Франции, на конгрессе французских физиков. Сахаров приехал из самой гущи политических событий и политической жизни, в которую был погружен все годы после возвращения из ссылки. Поэтому его эмоции и ощущения были очень далеки от науки. Даже в собрании ученых, на заседании Академии наук вы можете представить, о чем он думал и как себя чувствовал. Но в Лионе он себя чувствовал очень хорошо, был совершенно свободен три дня, вокруг были его коллеги, физики, и он сам выбрал название лекции – «Наука и свобода». Это две самые дорогие для него идеи и самые дорогие миры, в которых он жил. Это его фотография 1989 года, одна из последних (показывает фото). Давайте послушаем его самого.

Аудиофрагмент, говорит А.Д. Сахаров: «Через десять с небольшим лет закончится ХХ век, и мы должны попытаться как-то оценить, как мы его будем называть, что в нем наиболее характерно. Конечно, на этот вопрос нет однозначного ответа. Это был век двух мировых войн и множества так называемых малых войн, унесших множество жизней. Это был век многих вспышек невиданного в истории геноцида. И все-таки, когда мы думаем о ХХ веке, есть одна характеристика, которая мне кажется невероятно, необычайно важной. ХХ век был веком науки, ее величайшего рывка вперед. Развитие науки в ХХ веке проявило с огромной силой три основных цели, три основных особенности науки. Это наука ради науки, ради познания, наука как самоцель, отражение великого стремления человеческого разума к познанию. Это одна из тех областей человеческой деятельности, которая оправдывает само существование человека на земле. И вторая цель науки – ее практическое значение. Мы знаем, что именно в ХХ веке материальное производство стало основываться на науке в гораздо большей степени, чем когда бы то ни было. В том, что мы производим, в нашем совокупном продукте значительную, а может, и большую часть составляют результаты науки. Это то, что мы подразумеваем, когда говорим, что наука стала материальной производительной силой. И, наконец, третья цель науки – наука как цементирующее человечество некое единство. Все три цели, все три особенности тесно переплетены между собой. Наш обезьяноподобный предок, вероятно, был очень любопытным существом. Он отворачивал… подымал камушки, которые лежали у него под ногами, он делал это из инстинкта любопытства, и то и дело находил под этими камушками червячков и жучков, служивших ему пищей. Из любопытства выросла фундаментальная наука. Она по-прежнему приносит нам практические плоды, часто неожиданные для нас».

Горелик: Мы видим, перед нами человек науки, и все тут. Это то, что говорила когда-то Елена Георгиевна, когда ее спросили, как бы она охарактеризовала Сахарова. И она ответила, что он был физиком. Здесь мы видим физика, который конечно говорит не столько об истории науки, сколько о себе самом. Это любопытство, эта неутомимая жажда знать, как устроена природа свойственны ему и всем ему подобным. И далее но рассказывает о состоянии науки, о том, что было познано, какие проблемы стоят, а потом делает очень странное для многих предсказание. Давайте его послушаем.

Аудиофрагмент, говорит А.Д. Сахаров: «В XVIIIвеке, в период Возрождения, в XIXвеке, казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданно, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания».

Горелик: И это еще через несколько…

Аудиофрагмент, говорит А.Д. Сахаров: «Когда-то Кант говорил, что есть два чуда, звездное небо над нами и чувство нравственного императива внутри нас. Сейчас мы повторяем то же самое, но только звездное небо перестало быть тем статическим собранием светящихся точек, как это было во времена Канта. Теперь мы имеем грандиозную картину мироздания, не познанного нами до конца, но мы видим, что оно гораздо больше и сложнее, чем мы могли когда-то представить».

Горелик: Здесь, конечно, у тех, кто не знаком с Сахаровым, возникнет вопрос, каково его собственное отношение к религии, поэтому я приведу его краткое кредо, это формулировка из его «Воспоминаний», где он рассказывает, что получил православие от матери  обычным семейным путем. Но в 13 лет, когда он стал «совершеннолетним», достаточно взрослым, ему стало тесно и он от этого отказался.

Слайд – цитата из «Воспоминаний» А.Д. Сахарова: «Моя мама была верующей. Она учила меня молиться перед сном, водила к исповеди и причастию… Мой папа, по-видимому, не был верующим, но я не помню, чтобы он говорил об этом. Лет в 13 я решил, что я неверующий, - под воздействием общей атмосферы жизни и не без папиного воздействия, хотя и неявного. Я перестал молиться и в церкви бывал очень редко, уже как неверующий. Мама очень огорчалась, но не настаивала, я не помню никаких разговоров на эту тему».

Горелик: А дальше – вот это самое важное.

Слайд – цитата из «Воспоминаний» А.Д. Сахарова: «Сейчас я не знаю, в глубине души, какова моя позиция на самом деле: я не верю ни в какие догматы, мне не нравятся официальные Церкви… В то же время я не могу себе представить Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным».

Горелик: Он не использует слово «Бог», и я предполагаю по всему тому, что знаю о нем, что просто он понимал: у большинства людей со словом «Бог» очень много тех ассоциаций, которых у него нет. Хотя конечно другого слова здесь просто-напросто не может быть.

Нам этого достаточно, чтобы отправиться в путешествие в историю. При этом мы исправим Сахарова где-то, где он перескочил через многие века. Когда мы говорим «наука», это очень обще слово. Наука в общем смысле, как знание о свойствах природы, не имеет ни даты рождения, ни места рождения, все это было вплетено в ткань культуры, в народный опыт во всех культурах у всех народов. Однако если мы говорим о физике, то все, кто имеет какое-то о ней представление,  прекрасно понимают: что-то очень важное произошло в XVIIвеке, во времена Галилея. Это важное состоит в том, что предыдущая физика, дошедшая до нас в виде, не нуждающемся в исправлении, - это закон Архимеда, который отстоял от Галилея на две тысячи лет. То есть впечатление такое, что физика на две тысячи лет затаила дыхание и ничего не делала. Это очень странно. Еще более странно, что происходило с развитием физики после ее рождения. Эту странность лучше всех сформулировал британский биохимик, который стал, пожалуй, самым знаменитым специалистом по истории китайской цивилизации и науки, Джозеф Нидэм. Вот его формулировка: «Почему современная наука с ее математизацией гипотез о природе и с ее ролью в создании передовой техники возникла лишь на Западе во времена Галилея? Почему она не развилась в китайской цивилизации или индийской, а только в Европе? Тем боле что до XVвека китайская цивилизация была намного эффективнее западной в применении знаний о природе к практическим нуждам человека?».

Это такая загадка, которую фактически пытаются решить историки науки много десятилетий. Сам Нидэм умер уже в XXIвеке, а она еще не была решена, он ее только зафиксировал. Эта долго не разрешавшаяся загадка вызвала такое раздражение у историков и желание объявить этот вопрос неправильным, как Винни-Пух говорил, что пчелы неправильные. Они в сущности придрались к тому, что Нидэм здесь говорит как будто о единичном событии, об изобретении, начале науки. Но конечно фактически его больше всего беспокоило и удивляло то, что можно сформулировать в виде «расширенного вопроса Нидэма». Он состоит в том, что после изобретения науки, после того, как она была опубликована в книгах Галилея, Кеплера Ньютона, наука очень легко распространялась по всей Европе. Из католической Италии в протестантскую Голландию, несмотря на все барьеры между христианскими конфессиями, затем в Англию и. наконец, в православную Россию, где, как только Петр Iзавез несколько десятков немецких ученых, моментально (в историческом масштабе) появились свои. Первым из них был Ломоносов, и уже совсем скоро появились и достижения мирового уровня Дмитрия Лобачевского и таблица Менделеева. Но за пределы этого мира, условно скажем пока – «европейского» - она не выходила. Ни в исламскую Оттоманскую империю, которая была очень близко, и близко от Италии, и была очень мощной (напомню, что последняя осада Вены турками – это конец XVIIвека, времена Ньютона, это значит, что Оттоманская империя была достаточно сильной, с военной техникой, организацией общества и т.д.), ни в Китай, хотя в Китай католические миссионеры привезли европейскую науку более чем на сто лет раньше, чем в Россию.

Таким образом, это загадка: почему никто из этих неевропейских цивилизаций, мощных, культурных, развитых, не подключился? Да, могли бы больше или меньше, но никто! В нашем школьном учебнике нет этих имен. Есть имена более древние – Авиценна и др. – но это не развитие физики.

Из зала: Может, языка не знали?

Горелик: Ломоносов выучил и латынь, и греческий, и стал совершенно европейским ученым.

Первый вывод, который я хотел бы вам предложить и который можно применить в любых разговорах, что у России особый путь и что Россия не Европа. По распространению науки совершенно ясно, что Россия – это Европа. В Россию наука легко проникла, укоренилась, несмотря на ее ужасную отсталость по сравнению с тогдашней Европой. Здесь надо подчеркнуть, что отсталость касалась страны в целом, а наука, конечно, касается образованного слоя, тех, кто, как минимум, умеет читать, ученые появляются из тех, кто уже научился читать. Прослойка, доля грамотных людей в России конечно была меньше, чем, скажем, в Европе, но если взять этих грамотных, читающих людей, то они читали в сущности те же книги.

Это первый урок. Но в чем же сущность европейской цивилизации, которая внутри себя так легко позволяет идеям распространяться через религиозные барьеры? Как вы знаете, между православием и католичеством или католичеством и протестантизмом они были очень высоки, и войны были, и кровь лилась. А наука проникала и становилась международным делом, например, для Ломоносова, который учился в Германии, полюбил своего учителя Вольфа, а потом вернулся в Россию, привез немецкую жену и привез европейскую науку, переписывался с Эйлером и считал себя частью мировой науки, и это никак не влияло на его любовь к родине. Наоборот, вся его деятельность была направлена на то, чтобы облегчить русским людям путь в науку. Ответ на этот вопрос…

Из зала: Система свободы.

Горелик: Система свободы, да, конечно, из названия подсказка есть. Но я бы предложил вам иную подсказку, которая состоит в том, что в рождавшейся тогда физике были четыре общепризнанные ключевые фигуры. Это Коперник, Кеплер, Галилей и Ньютон. И есть один факт, который во множестве биографий упоминается примерно в такой форме: «По иронии истории, Галилей был набожным католиком…». И далее говорят, что по той же самой иронии истории глубоко религиозными, совершенно несомненно, были и Коперник, и Кеплер, и Ньютон, все четверо. При этом у всех у них были разного рода неприятности с церковниками – у каждого со своими. При этом религия совершенно не мешала их общению друг с другом: в общении протестанта Кеплера и католика Галилея совершенно не видно, что их хоть что-то разделяет. Их мог разделять разный стиль научного мышления, но только не конфессиональные различия. Они верующие – и в то же время им не мешают церковные различия. Это значит, что обычное представление, обычные слова о христианской цивилизации, которые, в общем, довольно тривиальны, не очень подходят. Потому что теологические характеристики очень изощрены и касаются тонких теологических вопросов – есть предопределение или нет, Троица и всякое такое. Вы, может быть, знаете, что глубоко религиозный Ньютон, который написал о Библии больше страниц, чем о физике, самостоятельно отверг понятие Троицы на основании внимательного изучения Священного Писания и священных преданий. Он об этом помалкивал, но в общем отсюда понятно, что полное свободомыслие, которое, конечно, было у этих мощных людей науки, и независимость мышления как-то совмещались с их глубокой  верой в Бога и с их представлением о том, как устроен мир и что такое человек, - собственно, то, о чем учит одна книга, Библия.

Если мне разрешат, я бы ввел новую конфессию, которую назвал бы «библейский теизм». В самой общей форме это представление о Боге, о человеке, которое диктует Библия, свободно, без того, чтобы смотреть в какие-то инструкции, а просто через чтение Библии. Для всех этих четверых людей Библия, как ни странно это может прозвучать для современного просвещенного европейца, была такой же реальностью и таким же источником истины, как и природа. И Галилей это выразил очень ясно, сказав, что и природа, и Писание исходят из одного и того же Бога: Библия – его диктовка, а природа – его деяния, «послушная исполнительница его воли», и поэтому ничего удивительного нет, что они согласуются. Только не надо искать научные истины в Библии, она не для этого написана. Библия написана, как он выразился, для спасения, но не для того, чтобы научить, как жить и как относиться к людям, а Всевышний наделил человека разумом, чувствами и языком как раз для того, чтобы он сам узнавал, как устроен Божий мир. Это представление в сущности разделяли все «библейские теисты», которые в последующих поколениях включали в себя и Максвелла, и Планка.

Если мы посмотрим на эту подсказку всерьез, то можно получить некое решение загадки Нидэма. Решение состоит в том, что Библия стала широко доступной, конечно, только после изобретения книгопечатания. До того она была настолько дорога, что могла быть доступна только священнослужителями, которые уже выбрали путь в жизни, они уже были теологами. Хотя некоторые из них имели интересы за пределами теологии и высказывались как-то и о науке, и довольно разумно, как, например, Роджер Бэкон, который еще за 300 лет до рождения науки говорил, что без математически точного языка невозможен поиск истины, а без опоры на опыт невозможно никакое исследование. Считается, что это все, что необходимо, чтобы возникла наука. Но наука не возникла до XVIIвека, и естественный спусковой крючок – то, что Библия стала доступна даже тем, кто пока еще не выбрал путь в жизни. И, в частности, тем, кто от природы одарен исследовательским инстинктом, или любопытством, как выражался Андрей Дмитриевич, и сохраняет это любопытство, выйдя из детства; это то, что делает людей людьми науки. Неслучайно, что и Кеплер, и Галилей уже подростками для себя решили, что они будут священниками. И если они ими не стали, то в этом виноваты только обстоятельства жизни. Галилею папа не разрешил, потому что у него были серьезные надежды, что Галилей поможет ему поддерживать довольно большую семью. А Кеплер, поскольку он учился за казенный счет, то, когда возникла нужда в учителе, ему сказали «извините». Это был для него тяжелый период, но в конце концов он решил, что наука – то же самое служение Богу, потому что это изучение того же Божьего мира, стало быть, все в порядке, дело богоугодное, так он свою проблему решил.

Есть такая подсказка, но остается совершенно непонятно, как связано чтение Библии, пусть даже в юном возрасте, с тем, что человек или общество становится более способным к науке. И здесь я очень кратко, потому что все-таки тут собрались не историки науки, тезисно я набросаю, о чем может идти речь.

И поможет мне в этом Эйнштейн, один из тех, кто безусловно относится к современной науке. Он в письме к своему другу, нефизику, обрисовал, что такое наука в его понимании.

«Э» на этой картинке – эмпирический уровень: наблюдения, или опыты. Затем, исходя, отталкиваясь от опытов, человек интуитивно, свободно изобретает «А» - это аксиомы теории, или основные понятия. Это не вывод из опыта, он говорит, что понятия никогда нельзя логически вывести из опыта. Поэтому здесь всегда есть риск, нет никакой гарантии, аксиомы изобретены правильно. тем не менее в истории науки уже не раз случалось, что изобретались, и прекрасно. Затем из аксиом, уже чисто логически, получаются утверждения (вот эти «У1», «У2», «У3»), соответствие которых эмпирике снова устанавливается не вполне логическим образом, здесь тоже участвует интуиция. И эти две стрелки – там, где используется слово «интуиция», - самые интересные. Потому что оказывается, что если человек верит, что у него есть «право на свободное изобретение», - это одно положение, и верит, что фундаментальные законы вообще есть, - второе положение. Он должен верить в их существование до того, как будет заниматься фундаментальной наукой. Об этом очень хорошо сказал сам Эйнштейн, когда говорил о Кеплере: «Кеплер жил в эпоху, когда власть закона в природе отнюдь не была общепризнанной. А его вера в единообразный закон была столь велика, что дала ему сил на десять лет терпеливого труда эмпирически исследовать движение планет и его математические законы».

Вера и знание – это обычная связь и обычное противопоставление, о котором говорил Андрей Дмитриевич. Но фактически противопоставления нет, потому что знание – итог науки, логически действующий и проверенный в эксперименте. А вера – это начало процесса познания и та энергия, которая движет или поддерживает человека науки в поиске. Чтобы десять лет искать законы, надо иметь очень твердую веру в то, что ты их найдешь. Самый простой пример: если ты идешь в лес и не веришь, что там есть грибы, то ты искать их будешь очень неусердно, и очень быстро убедишь себя, что их там и не могло быть потому-то и потому-то. Примерно то же самое и в науке.

В этой комбинации можно легко усмотреть основные идеи, которые содержатся в библии и кажутся совершенно тривиальными, обычными, о том, что… Давайте лучше языком Галилея, а то мне неловко, а Галилей сказал очень хорошо: «И Писание, и природа исходят от Бога. Писание продиктовано им, а природа – верная исполнительница его велений. Писание, убеждая в истинах, необходимых для спасения, языком, доступным даже людям необразованным, нередко говорит иносказательно, а прямое значение слов было бы богохульством, когда, например, говорится о руках и глазах Бога, о его гневе и сожалении, о его забывчивости и незнании будущего. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, доступны ли человеческому восприятию ее скрытые причины и способы действия. Бог наделил нас органами чувств, языком и разумом, чтобы с их помощью мы сами могли познавать устройство природы. Поэтому, когда мы узнаем нечто о природных явлениях, опираясь на опыт своих чувств и надежные доказательства, это знание не следует подвергать сомнению на основе фраз из Писания, которые кажутся имеющими иной смысл. Особенно это относится к явлениям, о которых там лишь несколько слов. Ведь в Писании не упомянуты даже все планеты».

То есть для него это было абсолютно убедительным. Здесь мы видим слова «законы, установленные для природы Богом». Это сейчас совершенно тривиальное для всех выражение – «законы природы», или «законы физики», не всегда существовало. Первым эту связь двух типов веры – вера в Бога и вера в законы – обнаружил один марксистский историк, Эдгар Цильзель, разумеется, атеист, который поставил перед собой очень простую задачу: выяснить, как возникло выражение «законы природы». И он выяснил, что возникло оно только в XVIIвеке. В своих научных трудах Галилей его никогда не употреблял – он пользовался словами «пропорция», «правило», «принцип», но слово «закон» во времена Галилея имело только юридический смысл. И тем не менее в выражении «законы, наложенные Богом для природы» к концу XVIIвека эта остановка исчезла, и они стали просто «законами природы». Это стало общим выражением для верующих и неверующих. Верующие могли по-прежнему понимать, что эти законы установлены Богом, неверующие могли просто понимать, что законы – это то, что, в частности, открыл Галилей. И как раз Галилей изобрел тот метод поиска истины, который Эйнштейн записал в этой схеме. Потому что первое изобретенное им понятие, которое сегодня тоже кажется совершенно тривиальным, но не было таковым тогда, - это понятие пустоты.

Дело в том, что в то время понятие пустоты считалось надежно отвергнутым. Аристотель претендовал на то, что он доказал, чисто логически, что такое понятие не имеет права на существование. Логика была примерно такой: пустота – это ничто, а ничто не заслуживает никакого серьезного к нему отношения, оно ничто. Галилей на основании своих опытов отверг авторитет Аристотеля и доверился авторитету опытов, доверился своему праву на свободное изобретение понятий, и он догадался, что формулировать закон надо в пустоте. Первый закон физики – это закон свободного падения, гласящий, что любое тело в пустоте падает совершенно одинаково, и пушинка, и гирька. Он понял, что различия в законах падения, которые мы видим, связаны только с тем, что сопротивляется среда: или воздух мешает, или вода; это то, что он мог наблюдать. В его время пустоты не было. Первый физический пример пустоты открыл только его ученик Торричелли, это знаменитая торричеллиева пустота, но в то время в ней уже не было никакой надобности, физики уже и так все поняли.

Эта знаменитая картинка нарисована рукой Андрея Дмитриевича в его тезисах доклада по космологии. Здесь то, что все знают о Галилее, что он бросал какие-то шары с Пизанской башни. С точки зрения истории этого никогда не было, но это неважно, потому что он действительно использовал этот образ в своих книгах для пояснения, но роль этой башни играли малые колебания маятника. Они не столь эффектны для аудитории, но, во-первых, безопасны, потому что никого не ушибут, а во-вторых, очень убедительны, когда маленький кусочек ватки и маленькая гирька, висящие на маятнике одной и той же длины, колеблются совершенно синхронно, колебания не зависят от того, что там подвязано.

Из зала: А как он пустоту делал?

Горелик: Да нет, все в воздухе. Разница была только в том, сколько колебаний сделает маятник. Ватка, конечно, меньше, они быстрее «истратятся», но синхронность колебаний та же самая. Этого для него и для других физиков было достаточно. Таким образом он продемонстрировал, что человек, нелогично и даже абсурдно с точки зрения философов того времени свободно изобретая такие понятия, как пустота, если ему удается эти понятия привести к утверждениям, которые можно проверить на опыте, - все, это и нужно. А дальше привыкайте к новым понятиям.

Следующий шаг сделал Ньютон, изобретя понятие всемирного тяготения, которое тоже никто не видит и никто не верит, разве что под влиянием авторитета. Он, размышляя о законах небесного движения, изобрел это понятие с большими сомнениями. Для него это было нечто, имеющие ненаучный оттенок всяких астрологических соображений: что-то невидимое – и действует. Но он был вынужден, придумав этот способ, нехотя его признать, потому что не смог найти другого объяснения, хотя поначалу искал, и зафиксировал, что есть такое всемирное тяготение, и тем самым сказал новое слово в науке, буквально ввел новое понятие. Такого рода изобретения и были главными моментами, когда прирастало физическое знание. Следующее такое понятие появилось аж через 150 лет, когда Максвелл ввел, а точнее развил понятие Фарадея об электромагнитном поле. Потом чаще: Планк – квант, Эйнштейн – пространство-время, и так далее.

Метод современной науки опирается на веру человека в то, что в природе есть фундаментальные законы, и что человек может их познать, и при этом он свободен придумывать любые понятия, если только они ему помогут понять. Чтобы вы понимали, что это совершенно не самоочевидно, я приведу свидетельство о том, как это не универсально. Католические миссионеры, которые привезли в Китай и европейскую науку, и христианство, очень внимательно относились к местной культуре, они выучили китайский язык и общались с китайскими мудрецами и учеными на их родном языке. Приобретая дженерики тут , вы можете не сомневаться в анонимности покупки и качестве своего товара. Вот что пишет один миссионер в своем отчете в 1737 году: «Мы объясняем китайцам, что Бог, создавший Вселенную из ничего, управляет ей всеобщими законами, достойными его бесконечной мудрости, и что все творения подчиняются этим законам с изумительной регулярностью. Китайцы отвечают, что эти высокопарные слова не несут им никакого содержания. Законом они называют порядок, установленный законодателем, который имеет власть приписывать законы тем, кто способен их исполнять, а значит, способен их знать и понимать. Считать же, что Бог установил всеобщие законы, означает, что животные, растения и вообще все тела имеют знание об этих законах и, следовательно, наделены пониманием, что, как говорят китайцы, абсурдно». Это – здравый смысл. И оказывается, что этот здравый смысл мешает заниматься современной наукой, и помешал китайской цивилизации на 300 лет подключиться к европейским изобретениям. А ведь замечательные китайские изобретения вроде бумаги, пороха или компаса были легко усвоены в Европе, широко применялись. Эти изобретения были сделаны другим, предыдущим методом, это были более или менее случайные находки, основанные на удаче.

Есть еще одно важное отличие физики Архимеда от физики Галилея. Архимеда Галилей почти боготворил. И с точки зрения современного физика, когда он открывает труд Архимеда, просто восхищение охватывает: настолько все четко, ясно, стройно, лаконично, не нуждается ни в каких исправлениях! Но есть одна особенность: все понятия. Которые необходимы для закона плавания, наглядны, более или менее очевидны и ясны. Это тело, его форма, жидкость, - все осязаемо. А Галилей использовал понятие пустоты. А Ньютон – понятие всемирного тяготения. Оказывается, когда есть только здравый смысл, даже в распоряжении очень мощного математика, а Архимед был великим математиком, все равно чего-то не хватает. Не хватает того, что делает человека понимающим свое право на свободу. Свободу познания, свободу сомнения, свободу недоверия авторитетам, если у него есть для этого основания. Эта внутренняя свобода является совершенно необходимой предпосылкой для существования современной науки.

Еще одно маленькое подтверждение того, что контакт с Библией… Я не буду пытаться построить механизм, Библия – текст, разные книги, разные тексты, очень разнородные истории. Тем не менее есть такая интересная связь. Хотя наука, физика была изобретена в католической Италии, но к началу ХХ века – историки подсчитали – вклад в науку протестантсвих ученых гораздо больше. Это можно связать с тем, что в протестантской традиции чтение, изучение Библии – совершенно необходимая вещь. А в католической традиции оно скорее осуждается; самостоятельное, свободное чтение Священного писания не поощрялось. Потому что без присмотра священника ты можешь понять не так, можешь впасть в ересь, поняв что-то слишком буквально, как предостерегал Галилей. В православной традиции было то же самое. Когда появились первые русские переводы, были большие конфликты, баталии. Священнослужитель, который сделал это делом своей жизни, Митрополит Московский Филарет, в конце концов добился, чтобы перевод этот появился на свет, хотя и была сделана масса уступок тем, кто говорил, что надо читать только на священных языках, и если крестьянин или кто-то не умеет, то пусть учит греческий или хотя бы церковнославянский (про древнееврейский не говорили, но греческий – чтобы читать греческий перевод Септуагинты). Эти возражения были очень сильными, так что русский перевод Библии появился – на сколько же лет позже? Конец XIXвека – вот на столько лет позже. А Лютеровский перевод – первый полный перевод Библии на современный живой язык – это 1520-й. Триста лет.

В этом смысле, когда мы вспоминаем знаменитую фразу Лескова о том, что Русь была крещена, но не была просвещена, как он говорил с горечью, мы думаем: что такое просвещение? Это просто чтение, умение читать, или что-то большее? Здесь приходит в голову, что самым мощным средством просвещения, по крайней мере в то время, был текст Библии. Причем этот текст очень лаконичен, поэтому он ставит массу вопросов, они возникают в любом месте. Я не буду приводить примеры, вы легко можете представить, сколько вопросов возникает, если ты не ищешь канонических ответов. В некоторых местах даже нет канонических ответов. Скажем, об истории о древе познания я с большим удовольствием читал в православной энциклопедии, что нет канонической интерпретации этого эпизода, объясняющей, что он, собственно, означает. Относительно других мест есть некие объяснения, но они тоже не вытекают из текста Библии, потому что там очень лаконично. Был это грех или нет? В Библии ведь не сказано, что это грех. В Библии даже не сказано, что то, что Господь с ними сделал, было наказанием; просто сказано, что он с ними сделал. И есть точка зрения, что это было для людей испытанием, чтобы они, во-первых, убедились в том, что они свободны принимать решения, во-вторых, понимали, что их свободный выбор влечет за собой ответственность. Эта свобода плюс ответственность – так Господь смог решить: «Вот сейчас они готовы самостоятельно жить, пусть идут в большой мир из этого маленького уютного сада». Я совершенно не претендую на богословие, а просто показываю, что может получаться, если человек разрешает себе свободно читать и свободно размышлять. Это один из вариантов.

Что, собственно, тогда представляет собой европейская цивилизация, то есть та территория, где наука легко распространяется? Окажется, что самое точное название для этого дела, - что это библейская цивилизация, цивилизация, где Библия является в сущности единственным главным, массовым общим элементом. Потому что, скажем, мощнейшая античная, греческая традиция – философия и прочее – касается очень узкого слоя высокообразованных людей и не касается народных масс. Библия касалась всех, такой уж у нее авторитет. Не будем говорить, как он возник, это отдельная история. Но понятно, что это то, что объединяет какую-нибудь Финляндию и Италию, Россию и Англию: там и там Библия играла огромную роль в культуре, она растворена во фразеологизмах, в понятиях, в образах, в картинах, в музыке. И это библейское наследие в равной степени принадлежит и верующим, и неверующим.

Более того, человек неверующий, или атеист в современном понимании – фактически  это плод библейской цивилизации. Потому что тот гуманизм, из которого обычно берет начало Просвещение, и породил понятие атеизма в современном смысле, как некое не ругательство, а провозглашенная самостоятельная позиция, возникшая в XVIIIвеке. Гуманизм Возрождения вовсе не был атеистическим. Он просто перевел взгляд. Если вы помните фреску Микеланджело «Сотворение Адама», там есть Адам и есть Бог, и они соединены пальчиками. При этом можно смотреть на Бога и забыть об Адаме, а можно смотреть на Адама. Его высокая миссия, миссия человека, в Библии и задана, она, собственно, опирается на авторитет Бога. Он его создал как венец творения, и поэтому он имеет право на свободу. И эта свобода, в частности, включает в себя честность признать, что ты не видишь никаких оснований для признания Бога. Эта внутренняя свобода и право на честную констатацию своего мира в сущности, как ни странно, является результатом библейской цивилизации. Поэтому когда сейчас церковники говорят, что единственный способ вернуть мораль – это вернуть церковные порядки, это не так. Развитие западной цивилизации со всеми ее проблемами (проблема - всегда оборотная сторона преимуществ) гораздо сложнее. В сущности, даже человек неверующий, может быть, неявно, не отдавая себе отчета, если он вырос в европейской цивилизации, если он носитель европейской культуры, то он уже вобрал в себя образы Библии, понятия и идеи.

Я очень люблю и коллекционирую примеры, когда люди явно атеистического склада, открыто об этом говорящие, проговариваются. Очень близкая мне Лидия Корнеевна Чуковская открыто обсуждала свое неверие; недавно появившаяся «Солженицынская тетрадь» содержит ее переписку с Солженицыным, где они открыто и прямо обсуждают этот вопрос. Она пишет, что у нее нет никаких «оправданий» - не было пионерского детства, безбожной, как она пишет, комсомольской юности, а была любящая верующая бабушка, ближайшая горячо любимая подруга была воцерковленной верующей, Анна Ахматова, которой она была очень предана, тоже, но тем не менее она говорила, что для нее это невозможно. Если, как она пишет, Солженицын прав и спасение России придет от Церкви, то она будет счастлива, но она останется на паперти, потому что церковь – не ее святыня. И та же самая Лидия Корнеевна в своей книге «Процесс исключения» описывает момент, когда ее исключили из Союза писателей, она возвращается домой и берется за свои рукописи, хотя уже точно знает, что они никогда не будут опубликованы. И приводит довод: ведь на Страшном суде, пишет она, с меня спросят, а не с тех, кто исключал меня из Союза писателей. И говорит это совершенно непринужденно, и понятно, что для нее этот образ работает, это то, что живет в ее сознании, и даже если она не понимает тех людей, которые ходят в церковь, то эта идея в ней живет.

Очень похожие вещи говорил Шостакович, который открыто говорил о своем атеизме и даже слишком верующих описывал с некоторой иронией. Но когда он говорил о том, что когда кто-то понимает финал его 7-й симфонии как неудавшийся триумф, - он говорил:  «Какой, к черту, триумф, он ничего не понимает! Для меня эта симфония началась с Псалма Давида, который, обращаясь к Господу, говорит, что ты увидишь кровь невинных и воздашь за это». То есть этот образ – мощный, можете сказать, художественный, но он библейский, - в нем живет. Как живет во всех тех, кто даже никогда не читал Библию, но читал Толстого, Достоевского, Пушкина и всех тех, для кого библия как текст, без всяких навязчивых идей, была культурным воспитателем.

Из недавнего опроса общественного мнения я узнал, что в России примерно ¾ людей считают себя православными. В том же опросе есть такая цифра: примерно 70% никогда не читали Библию. У меня не хватает фантазии представить себе христианина, который не хотел бы узнать, а что, собственно, Христос говорил, когда это так легко. Не как в советское время, когда это было недоступно. То есть они никогда не читали – но называют себя православными. Из этих цифр вытекает, что более половины тех, кто считает себе православными… Ну, может, они и православные в том смысле, что знают, когда надо красить яйца, когда что делать, но они же не имеют представления… Их, наверное, можно было бы назвать православными язычниками. А другие – православные христиане, такие, как Аверинцев и другие замечательные люди, подлинные носители, которые знают, что нет ни эллина, ни иудея, что надо возлюбить ближнего своего и многое другое, что написано в Библии.

Сейчас я хочу показать вам – я коллекционирую пары людей, очень близко связанных по жизни, как говорится, любящих, уважающих друг друга, связанных одним делом, при этом разделенных своим отношением к религии. Это отец и мать Андрея Дмитриевича. Мама была традиционно, церковно верующей, папа – неверующим, что не помешало им родить и воспитать такого свободного ребенка. А это первая жена Андрея Дмитриевича. Клавдия Алексеевна, она была атеисткой, а Андрей Дмитриевич, как мы видели, не принадлежа ни к какой церкви, не нуждаясь ни в каком духовном руководстве, считал необходимым для себя понятие – фактически – Бога. Вторая жена Андрея Дмитриевича, Елена Георгиевна, тоже полная атеистка. Для нее даже было некоторым сюрпризом, когда я показал ей то место из «Воспоминаний». Где Андрей Дмитриевич в сущности выражает свое краткое кредо. Ее реакция была очень красноречивой, когда она сказала: «Какая же я дура была! Я же сама это печатала, почему я его не расспросила, что он имеет в виду?». Это говорит о том, что можно быть совершеннейшими единомышленниками во всех важных общественных, личных, моральных вопросах и, значит, принадлежать к одной культурной традиции, но при этом различаться в том свойстве необходимости понятия Бога внутри. Это трудный факт. Но реальный.

Это - два физика на семинаре, Евгений Львович Фейнберг и Андрей Дмитриевич Сахаров, они очень друг друга любили и очень доверяли друг другу, несмотря на несколько конфликтов, случившихся, когда Сахаров был в ссылке. Евгений Львович – я с ним много на эту тему говорил – признавал, что Андрей Дмитриевич был религиозным, что то религиозное чувство, которое Андрей Дмитриевич выражал, хотя совершенно оторванное от всякой церковности, но совершенно реальное, и для него оно было непонятным. Он недоумевал, и это свое недоумение ярко и трогательно выражал, и пытался понять, как и Виталий Гинзбург, тоже знавший Сахарова много десятилетий. У Виталия Гинзбурга в его физической группе было два молодых физика, кандидата наук, симпатичные люди, которые были православными верующими, преподавали в Свято-Филаретовском институте. И вот однажды они заперлись в комнате – Гинзбург, Фейнберг и эти два молодых православных – и пытались выяснить: «Ну объясните нам, пожалуйста, что за этим стоит?». Ничего не получилось. При одной встрече присутствовал я, это было, когда Гинзбург лежал в больнице, и к нему по его инициативе пришли два православных священника. Он все время говорил: «Я хочу поговорить с образованным верующим человеком, я хочу понять». И вот пришли два священника, которые его очень любили, искренне, это я знаю. И состоялся разговор, в котором Гинзбург задавал прямые вопросы, например, «Неужели вы верите в рай? В Ад? Считаете, что в Евангелии каждое слово истинно?», - и на это один из священников отвечал: «Ну давайте сначала разберемся, что такое истина», и пошел разговор. А второй священник в некоторый момент воспроизвел ту самую цитату из Лескова, и они были совершенно единодушны в оценке всех общественных процессов, и по поводу преподавания православия в школе, и всего прочего. И когда они расстались, я спросил, ну как, мол. Гинзбург ответил: «Они очень хорошие. Но таких же ничтожное меньшинство!». Но это же не так важно, хотя правда, таких немного. Но тем не менее они есть. И это означает, что водораздел проходит не между верующими и неверующими, а между глубоко верующими и мело верующими. А глубоко верующих и глубоко неверующих объединяет духовная свобода, ощущение своего права честно выразить то, что находится у них в глубине души, самим отвечать на вопросы, которые они сами себе задают, и не бояться о своих ответах говорить.

Отсюда – одно практическое следствие. Сейчас часто попадаются утверждения, что в России живут два разных народа (их по-разному выражают – Андрон Кончаловский говорит, что это «москвичи» и «петербуржцы», высококультурная петербуржская традиция – и московская, косная, связанная с Золотой Ордой; другие иначе: «те, кто ходит на Болотную, и те, кто ходит на Поклонную», и т.п.). Но никто всерьез не выяснял, а в чем. В сущности, различие. И как я понимаю, различие как раз в просвещенности. В представлении о праве человека на свободу, которое для верующего человека обосновано тем, что он венец творения и подобие Божье, а для неверующего не нуждается в обосновании и настолько самоочевидно, что он даже не всегда понимает, что оно не самоочевидно в других цивилизациях, где самоочевидны другие вещи, например, что китайский император наделен властью Небом.

Это очень трудные вопросы взаимоотношения культур, в котором мы таки или иначе участвуем, но тем не менее, когда ясно, что результат - появление просвещенных, свободных духом людей, это все-таки результат, это не изначальное свойство, то это позволяет надеяться, что просвещение поможет увеличить долю тех, кто считает себя вправе на свободу и уменьшить долю тех, готов отдаться во что-нибудь земное, ощутимое, простое, ясное. Это то, что на библейском языке… Вся Библия, в общем, крутится вокруг борьбы идолопоклонников с теми, кто знает, что Бог или закон выше отдельного человека, и избегает соблазна слишком много веры вложить в какую-то конкретную личность или в материальные блага, но верит в нечто высшее. Слово «идолопоклонник» по-русски звучит обидно, но в сущности когда меняют культ со Сталина на Путина, а с Путина еще на какого-нибудь «спасителя России», а не на то, чтобы свобода, выраженная, например, в виде Декларации прав человека, защищалась, это различие действует и сейчас. Поэтому речь только о том, чтобы эту пропорцию изменить.

Спасибо.

...читать дальше
О проектеКонтактыПредложить тему
© 2013 - 2016 «Говорящие головы»
Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.