Говорящие Головычастные мнения свободных людей
Максим Крупский
Юрист
Елена Рябинина
Правозащитник

Беженцы по лезвию

записано 2012.09.10 | опубликовано 2012.09.13

 

В начале 90-х РФ ратифицировала Конвенцию ООН 1951 года о статусе беженцев, в 1993 году вступил в силу федеральный закон о беженцах. Формально мы обязуемся защищать людей, которым угрожают преследования по политическим, религиозным,  этническим и социальным мотивам в своих странах.

Увы, реальная практика Федеральной миграционной службы имеет мало общего с гуманным отношением к вынужденным мигрантам. Вопрос № 1: что будет с человеком, если он вернется в свою страну, сотрудников ФМС волнует в последнюю очередь. Святое убеждение многих чиновников – нужно не спасать человека, а защищать родину от «чужих». В результате только 826 человек во всей России имеют сегодня статус беженца.

Как происходит «отсев» заявителей и в чем смысл такой миграционной политики, обсуждают юрист Сети «Миграция и Право» Правозащитного центра «Мемориал» Максим Крупский и правозащитник, руководитель программы «Право на убежище» Института прав человека Елена Рябинина. СТО Авто-Старт в Киеве выполнит ремонт автокондиционеров киев квалифицированный персонал, низнике цены.

Текст

 

Максим Крупский: Здравствуйте, Елена!

Елена Рябинина: Здравствуйте, Максим!

Елена Рябинина: Российская Федерация ратифицировала еще в 90-е годы конвенцию ООН о статусе беженца и Протокол 1967 года. В 1993 году вступил в силу федеральный закон о беженцах, в котором критерии понятия «беженец» практически те же самые, что в Конвенции. Это человек, который находится вне страны своей гражданской принадлежности, и не может или не желает в нее возвращаться  из-за обоснованных опасений подвергнуться преследованиям по мотивам этнического происхождения, политических и религиозных взглядов, принадлежности к определенной социальной группе и что-то есть еще. И каждый раз, когда мы рассматриваем обращения наших заявителей, естественно, сначала сами пытаемся примерить на них эти критерии, и если считаем, что они соответствуют их критериям, дальше способствуем их обращению за рубеж. Но это статус беженца, аналог того, что в европейском праве называется гуманитарным статусом, так называемое временное убежище. Это разрешение человеку находиться в стране без предоставления каких-либо преференций, льгот. И оно может предоставляться по гуманным соображениям, к которым миграционная служба относит: состояние здоровья и невозможность получить лечение по жизненно важным показаниям в стране исхода, военные действия, охватывающие всю страну исхода, и представляющие угрозу для жизни, стихийное бедствие и риск подвергнуться пыткам. Риск подвергнуться запрещенному обращению. Причем, совсем недавно, все-таки, эта проблема худо-бедно разрешилась, когда были внесены корректировки в постановление правительства, которые регламентируют порядок временного предоставления убежища. И, после этих корректировок, удалось добиться, хочется думать, что и с нашей помощью, что человек, получивший отказ во временном убежище, вправе на законном основании находиться в России до окончания этого отказа. Потому что перед этим, в течение достаточно длительного периода, постановка вопроса наших дорогих властей была такой: получил отказ во временном убежище – выезжай и продолжай обжаловать. Очевидные какие-то вещи, которые приходится доказывать. Господа, вы же считаете, что временное убежище может быть предоставлено: из-за риска пыток, риска погибнуть там от военных действий, техногенных или природных катастроф или умереть от неполучения лечения. Езжай, а дальще – успеем рассмотреть твою жалобу до того, как реализуются все твои опасения – ну повезло. 

Максим Крупский: Даже формальные вопросы не решались, как человек будет возвращаться. Только, если, все-таки это решение будет обжаловано положительно.

Елена Рябинина: И Федеральный орган, уполномоченный принимать решения – это федеральный миграционная служба. В каждом из субъектов федерации есть свое управление ФМС, одно на субъект, по этой причине их в Москве два – одно городское, одно областное, поскольку два субъекта федерации. Которое и рассматривает те самые обращения, куда приходят люди сообщить о том, что они покинули свою страну из-за преследований, либо они уехали их страны без каких-либо проблем, и уже в их отсутствие эти проблемы возникли, и вернуться туда они не могут, потому что подвергнутся тем самым преследованиям. А дальше миграционная служба это рассматривает, и с большим успехом всегда находит основание отказать.

Максим Крупский: Так же, как с обольшим успехом у нас находят основание отказать и суды, полностью дублируя решение Федеральной миграционной службы

Елена Рябинина: Мы постоянно занимаемся обжалованием в судах для того, чтобы, как говорят те, кто готовит жалобы в Европейский суд – «исчерпать национальные средства защиты». И все. Подав жалобы в суд, ни я, ни Максим, не все остальные коллеги абсолютно не рассчитывают на то, что жалоба может быть удовлетворена, это разговоры слепого с глухим.

Максим Крупский: Собственно, я много что могу рассказать на тему вынужденных мигрантов, вынужденных переселенцев. Особенно в свете последних событий, даже не связанных с мигрантами, но связанные с судебной системой – это одна из составляющих темы беженцев. Каждый раз натыкаешься на проблемы, связанные с судебным рассмотрением этих дел. У меня буквально месяц тому назад был один вопиющий случай, связанный как раз с судом.

Елена Рябинина: Я как раз сегодня была в Басманном суде. Там из трех дел рассматривалось одно, остальные два отпали, потом отдельно можно будет сказать, по какой причине. Но, что касается одного дела, это, конечно же фантастическая история. Сегодня же в отношении этого заявителя, в Казани, в Верховном суде Татарстана, параллельно, рассматривалась жалоба  повторно уже на решение его экстрадиции. А человек это такой: это этнический узбек с юга Кыргызстана, который сбежал оттуда после ошских событий (парнишка из Оша), обвиненный в каких-то фантастических немыслимых страшных преступлениях, от которых волосы на голове шевелятся до тех пор, пока не вникнешь в суть документов и не увидишь, насколько они противоречивы. Почему я говорю про эти два сегодняшних процесса? Уже Европейский суд приостановил его выдачу. Уже Верховный суд отменил решение казанского суда, который признал, что решение об экстрадиции было законным, и оно не было обжаловано в кассационной инстанции. Но, тем не менее, Верховный суд отменил, направил на новое рассмотрение, сегодня оно происходило. Уже  этому парнишке предоставлено временное убежище в той же Казани, при том, что есть серьезные опасения подвергнуться пыткам. Тем не менее, и в Басманном суде долго-долго мы с представителем ФМС оппонировали друг другу. Я все пыталась от него добиться, что основным предметом оценки при определении статуса являются последствия возвращения человека в страну. Не то, что с ним происходило до этого, было ему плохо или хорошо, вовремя он обратился или не вовремя, а что будет, если он вернется. Так и не добилась признания того, что   это вопрос №1 во всей этой процедуре. И в очередной раз услышала совершенно сакраментальную фразу, об которую как головой об стенку бьюсь. О том, что миграционные органы, при рассмотрении обращения заявителя за убежищем, не уполномочены давать оценку предъявленным ему обвинениям в стране исхода, если тамошние власти требуют его выдачи. Каждый раз это вопрос – господа, никто не просит вас оценивать виновность, причастность. Вы посмотрите эти документы, и установите, что в них присутствует некая связь с его или этническим происхождением, политическими, религиозными взглядами, или она отсутствует. Но вы же категорически отказываетесь вообще, причем декларативно отказываетесь рассматривать этот вопрос. А если вы его не рассмотрите, то обращение за убежищем просто теряет смысл.

Максим Крупский: Я на это все время ссылаюсь. Любая жалоба, поданная в Федеральную миграционную службу, как известно, у нас первая инстанция, куда непосредственно обращение происходит, выше уже ФМС России, дальше уже идет обращение в суд, как раз в Басманный. Я в каждой жалобе ссылаюсь на одно масштабное, фундаментальное нарушение пункта 3 статьи 3 ФЗ «О беженцах», который обязывает всесторонне рассматривать все обстоятельства, на которые ссылается заявитель, на те обстоятельства, которые послужили причиной его выезда, те обстоятельства, которые существуют в стране исхода, те документы, которые он представляет. Фактически, никакой проверки этой информации не происходит. Никаких действий, направленных на установление тех связей, о которых Вы говорите, не происходит совершенно. Вся работа направлена на то, чтобы уличить в противоречиях, найти основание для отказа. Это типичное предвзятое отношение к обращающемуся лицу, которое, фактически, ставит блок при любом вопросе, который можно было бы решить и нужно решать посредством применения норм Федерального закона «О беженцах». Тоже, по поводу анализа причин исхода. Дело, о котором я говорил. Одна гражданка Демократической республики Конго обращалась. Эта страна печально известна по числу случаев, связанных с изнасилованием. Она как раз стала жертвой изнасилования в стране исхода по той причине, что ее молодой человек занимался оппозиционной деятельностью. Он ее предупредил накануне своего ухода о том, что если он не вернется к определенному времени, значит, с ним что-то случилось, и ей нужно бежать. Он, действительно, не вернулся, а она его совету  не последовала. На следующий день пришли представители органов государственной власти, и, забрав ее без предъявления обвинения, лишили свободы, поместили в некое помещение, где на протяжении нескольких дней подвергали групповому изнасилованию, пыткам. Удалось ей бежать только по той причине, что один из этих людей помог ей каким-то образом бежать. А, естественно, бежать проще всего в Российскую Федерацию, по ряду причин, в том числе, связанных с работой посольств наших. И, попав на территорию Российской Федерации, она, естественно, не знала, к кому обратиться. Через какие-то случайные связи, которые удалось найти на улице, она как-то нашла нашу организацию, обратилась туда, и началась работа по этому делу. Есть заключение психолога о том, что человек говорит правду, что он последовательно излагает информацию по поводу тех пыток и того отношения, которое к нему предъявлялось. Все свидетельствует о том, что по возвращении в страну человек может быть по политическим мотивам преследуем, потому что это обстоятельство никуда не делось. И второй момент, очень важный, на который вообще никакого внимания не обращали – это то, что жертвы сексуального насилия в Конго подлежат стигматизации и социальной изоляции. От них отказываются родители, мужья, из общины их исключают. Люди оказываются выключенными из социальной жизни, что, фактически, схоже с пыткой. Это то, что Европейский суд признавал нарушением третьей статьи Конвенции. И, в итоге, когда решение принимала миграционная служба, они сказали, что здесь никакого политического мотива нет, потому что она не состояла ни в общественных организациях, ни в политических партиях, что по отношению к ней совершили уголовно наказуемое деяние.

Елена Рябинина: И государство тут не при чем совершенно. И что, наверное, она не права в своем желании получить убежище, потому что, вместо того, чтобы просить защиту у властей Конго…

Максим Крупский: И что она. Естественно, приехала в Россию для того, чтобы улучшить свое социально-экономическое положение. И вот, сначала миграционная служба все это оставила в силе, потом в Басманном суде был предъявлен весь набор доводов и аргументов, которые можно было предъявить. Был проведен большой анализ с сугубо юридической точки зрения, той позиции, которую они изложили по поводу отсутствия политического мотива. Представитель миграционной службы, тот же самый, который, я думаю, сегодня был в суде, говорил о том, что вот, не участвовала – значит нет политического мотива. Причем, речь идет не о том, что она должна была, и как она себя позиционирует, а о том, как ее идентифицируют государственные органы.

Елена Рябинина: То, что написано в руководстве ВКБ ООН о процедуре определения статуса беженца. Не столь важно, придерживается человек тех взглядов, или не придерживается. Участвует он в какой-то организации, или не участвует. Если власти его таковым видят, и в этом подозревают, этого уже достаточно, чтобы на него распространялись все те риски, которые распространяются на тех, кто действительно придерживается этих взглядов, убеждений.

Максим Крупский: Опять же, то отношение, которое существует, вдобавок к формальным нарушениям, которые допускает миграционная служба, еще и отношение суда к явному пренебрежению своими обязанностями по изучению тех доказательств, которые есть.

Елена Рябинина: Вот, давайте об этом! Действительно, а то мы все время друг другу поддакиваем, и понятно, почему. Потому что все время с одними и теми же проблемами сталкиваемся. В том же Басманном суде, уже, наверное, четверых или пятерых судей, которые рассматривали эти дела, по большей части, когда ты участвуешь с заседании, ты понимаешь, что говоришь не стенке, а что человек слышит, и что-то иногда даже понимает  и по глазам видна какая-то реакция. Но, вместе с тем, не возникает никаких сомнений, и правильно не возникает, в том, что решение будет отрицательным. Понятно, что это решение запрограммировано, потому что идет спор человека и госорганов. Но, что для меня до сих пор остается загадкой, с разными представителями ФМС я сталкивалась в судах, и с том же Басманном, и в городском суде. И, если какие-то из них, будучи представителями госорганов, выполняют свою функцию, но при этом тоже все-таки понимают, о чем идет речь, то другие, причем достаточно молодые люди, искренне верят, что раз мы с вами защищаем наших подопечных, значит мы это делаем, потому что преследуем какие-то свои корыстные цели. Вот откуда, у этих достаточно молодых ребят? Почему меня это пугает, потому что здесь я наблюдаю регресс.

Максим Крупский: Конечно, это возвращение в 70-е годы.

Елена Рябинина: Регресс даже за те годы, когда в судах приходится сталкиваться с разными людьми. И это позиция: «Государство право всегда». Вот сегодня, я хохотала же, буквально хохотала. На рассмотрении дела в Басманном суде, среди тех документов, которые просила приобщить, приобщила к делу…Было кассационное определение Верховного суда об отмене предыдущего решения, где практически воспроизведены, это достаточно редкий случай, все доводы нашей жалобы, и о фальсификациях, было уже 39 правило Страсбурга применено, приостановление выдачи, там много что было сделано. И перед началом рассмотрения я уважаемому оппоненту дала почитать. Я себе представила, какова была бы реакция его, если бы это было не в тексте кассационного определения Верховного суда, а если бы он все то же самое  читал в моей жалобе. Она была бы прямо противоположной. Но тут, читая это на бланке ВС РФ он говорит: «Ну да, конечно же, тут недостатки, противоречия, безусловно». Таким образом, у людей, которые оппонируют нам с Вами в этих судах, как-то мозги умудряются разворачиваться флюгером в сторону того ветра, который дует на сегодняшний день. 

Максим Крупский: Мне кажется, проблема жутко глубоко находится, потому что это уже проблема сервильности сознания.

Елена Рябинина: Они же искренни при этом!

Максим Крупский: Абсолютно! Он убежден в том, что он защищает государственные интересы. Например, в решениях миграционной службы периодически возникают вот эти фразы о том, что «С учетом изложенных обстоятельств, а также государственных интересов отказать такому-то в статусе беженца». Это, наверное, самоидентификация с вот этой системой, которая заведомо обладает монополией на правду.

Елена Рябинина: Первые ученики Шварца. Причем, чем дальше, тем этих учеников все больше и больше.

Максим Крупский: А мне кажется, что та перемена, которая произошла за последние лет 20, она, во многом имеет косметических характер. Потому что в глубине, как ни странно, даже у молодого поколения, ничего не изменилось. Потому что вот этот порыв небольшой потенциальной свободы, он был использован не на, будем говорить пафосно, духовный прорыв. А это, в некоторой степени была возможность обеспечить себе свободу материальную. И теперь никто не может понять до конца…вот Губин очень хорошо сказал, что каждый должен понят в современной России, что у него ровно столько же, не больше и не меньше, чем у Абрамовича. Потому что, что к Абрамовичу могут придти в любой момент, что к вам могут придти в любой момент.

Елена Рябинина: А я могу процитировать Шендеровича, что сначала исчезает свобода слова, потом колбаса, потом те, кто хотел ее купить.

Максим Крупский: Безусловно. Это проблема огромная совершенно.

Елена Рябинина: Вернемся к нашим беженцам. В итоге, как мне уже давно пришло в голову и в каких-то публикациях я это упоминала, что Россия, сейчас, будучи участницей Конвенции о статусе беженцев, превратилась в ловушку. Мои заявители – это беженцы, искатели убежища из центральной Азии – Узбекистан, Таджикистан, Киргизия,  очень мало из Туркмении, потому что оттуда не выбраться. Им, из дому Россия представляется каким-то оазисом демократии что ли, в который стоит только добраться, и все станет хорошо. С одной стороны. С другой стороны, как мне представляется, над ними еще довлеет еще с советских времен представление о том, что Москва решает все проблемы. Она же их не решает, а создает, и, добравшись сюда, они оказываются в ловушке. Потому что вы, наверное, тоже не раз слышали от ваших заявителей «Я хочу взять статус беженца». Правда? Заверни и перевяжи ленточкой. И приходится долго и с трудом объяснять, что мы с тобой пойдем обратимся, подадим это ходатайство, а потом его будут рассматривать, а потом тебе откажут. «Почему?». Потому. Потом мы это будем обжаловать. «Зачем?». А вот за тем, что пока мы всего этого не сделаем, у тебя вообще никаких шансов не будет даже не то, что рассчитывать, на получение убежища где-то еще, а (нрзбр)

Максим Крупский: Безусловно. И проблема возникает на самом первоначальном этапе. То же самое заведомое отношение к человеку, то есть его могут видеть первый раз в жизни представители этой самой миграционной службы. Но он приходит и заведомо является врагом, который приехал сюда либо для того, чтобы использовать Россию как страну-транзит, либо для того, чтобы ее эксплуатировать в качестве какой-то нелегальной деятельности.

Елена Рябинина: Или вообще не хочу видеть его под своим окном!

Максим Крупский: Безусловно, конечно! Я уже молчу про ту форму, в которой проходят все эти крайне унизительные процедуры. Хотя в административном регламенте прописаны формальные положения, как это должно быть. Прописано то оно все хорошо, исполняют плохо. Самое главное, что те же люди, которые называют нас, сопровождающих лиц и ставленниками Госдепа, и врагами России, и так далее.

Елена Рябинина: Я воспринимаю это почти как комплимент.

Максим Крупский: И, главное, действительно люди в этом искренне убеждены.

Елена Рябинина: Более того, я просто хочу один эпизод рассказать. Без малого два года назад, или, может быть уже три, я пришла со своими заявителями, узбеками, которые, к счастью, очень плохо говорили по-русски, но даже если бы они по-русски лучше говорили, они вряд ли бы поняли, о чем речь идет. И, ни много ни мало, сотрудник территориального органа миграционной службы, того самого заведения, куда люди приходят за защитой, куда они несут свои проблемы, думая, что эти проблемы здесь решат, а не создадут новые. А дело было где-то, наверное, после этих вот бывших ноябрьских праздников. И сотрудник этого самого территориального органа спрашивает у меня, смотрела ли я вчера телевизор, по которому транслировали русский марш. Я говорю: «А я его вообще не смотрю». – «А я там был». – Ну кто бы сомневался. «Я был с плакатом». – «И что же на нем было написано?»  - «Труд освобождает».

Ни много ни мало, это человек, который рассматривает обращения людей, о предоставлении убежища в связи с преследованиями по этническим, по религиозным и другим мотивам.

Максим Крупский: Безусловно. И были прецеденты, когда те же самые сотрудники миграционных органов говорят, а это ведь распространяется не только на мигрантов. Это, как раз то, о чем шла речь несколько минут назад, о тех людях, которые защищают их в суде, представляют их интересы. Их, фактически, идентифицируют с этой некой внешней угрозой, которая работает на развал государства и так далее. Поэтому люди, которые выходили на акции, не связанные с миграцией, а те же самые акции протеста, Болотные, и так далее, встречая меня потоком отборного мата, смысл которого сводился к «зачем опять пришел, кого опять привел», мне говорят «Ну вот, опять эти жидовствующие. Это даже не жиды, это жидовствующие выходили на улицу, надоела жутко уже вся эта ситуация». Ну и дальше распространялись на какие-то уже отвлеченные темы. То есть, это люди, которые открыто, не стесняясь, абсолютно цинично относятся к положениям конституции.

Елена Рябинина: Нет, они считают себя защитниками.

Максим Крупский: Но государство при этом отделено  от конституции, от людей,  которые в этом государстве  живут и тех, которые в это государство приезжают. 

Елена Рябинина: От обязательств этого государства от тех международных договоров, которые оно подписало и ратифицировало.

Максим Крупский: То есть это некое эфемерное существо, которое довлеет над обществом, и все. Причем люди, которые себя чувствуют достаточно образованными,  разбирающимися в каких-то деталях проблем внутренней и внешней политики, которые считают себя, безусловно, выше нас, при этому поддаются вот этому вот прозрачному диктату, прозрачной промывке мозгов, связанной с созданием иллюзорного внешнего врага, созданием эфемерной национальной идеи

Елена Рябинина: А еще одна штука, о которой, может быть, стоило бы сказать, я и в каких-то докладах об этом писала. По решениям миграционной службы, по ходатайствам людей, обращающихся за убежищем получается, что шансов получить статус беженца, вообще нет. Почему нет? Именно благодаря специфике моей работы, очень много экстрадиционных дел, и нет-нет, попадаются заявители, которых чаша сия, слава Богу, обошла. Так вот, если человек в розыске и обращается за убежищем, потому что опасается тех преследований, которые уже в отношении него осуществляются в стране исхода, значит он стремится уйти от наказание за преступление, совершенное в стране исхода. Презумпция невиновности цветет и пахнет. Если человек не в розыске, значит, ему просто нечего опасаться. Значит, уголовного дела в отношении него нет, и чего бояться. Все. Вопрос закрыт, и шансов получить статус беженца при таком подходе практически не остается. Если глянуть на официальный сайт ФМС, мы там видим, что аж целых 800 с чем-то человек получили статус беженца. Один  мой заявитель 2,5 года назад получил статус.  

Максим Крупский: А цинизм! У меня вот тоже буквально недавно была конголезка, я  по ней буду обжаловать дело в суде. Территориальный орган миграционной службы вынес отказное решение по статусу беженца, миграционная служба России тоже этот отказ утвердила, подали на обжалование. Тоже женщина, подвергнутая групповому изнасилованию, еще из худшего района Конго, район Великих озер, там в полном смысле слова ад. Помимо того, что там огромное количество незаконных вооруженных формирований, могут придти сегодня одни, завтра другие, вырезать всю деревню и сжечь, завтра придет еще кто-то. Еще несколько лет назад произошло извержение вулкана. По всем фронтам район совершенно жуткий. У нее есть сын, который родился еще на территории Конго. Она была подвергнута групповому насилию, приехала в Россию с этим ребенком, приехала беременная, родила дочку. Здесь подала ходатайство на статус беженца. Провели анализ этих обстоятельств. Интересно еще, что женщина, сотрудник миграционной службы проводила опрос и выносила решение. И там написано, что у миграционной службы нет сомнений в том, что такая ситуация могла иметь место, что заявительница могла быть подвергнута сексуальному насилию, но при этом крайних мер нападавшие к ней не применяли. Возникает вопрос – что подразумевается под крайними мерами. Ее должны были убить? Тогда бы она не обратилась. Что такое крайние меры?

Елена Рябинина: Это говорит кое-что о менталитете тех самых специалистов миграционной службы, которые групповое изнасилование не считают крайней мерой.

Максим Крупский: Причем был доклад комитета против пыток, в котором было прямо сказано о том, что женщин, граждан Демократической республики Конго, а там было конкретное дело, которое обсуждалось, что их нельзя возвращать на территорию страны исхода, если они были подвергнуты групповому изнасилованию, потому что это противоречит статьям Конвенции о защите прав человека. И даже эта информация, которая была изложена в жалобе, а если решение было 4 страницы, то жалоба – страниц на 15. Все факты, которые можно было изложить, обстоятельства ситуации на территории Демократической республики Конго, все было изложено. Никаких анализов, ничего не было в решении вышестоящей инстанции, как будто мы ничего не писали.

Елена Рябинина: Ну хорошо, Максим, смотри. Мы прекрасно знаем, что статуса беженца ни ФМС, ни территориальные органы не предоставляют, временное убежище иногда худо-бедно, кое-как. Но если, до поры до времени, пока какие-то положения закона о беженцах, которые якобы гарантируют социальные права получившим статус, может быть работали, можно было фантазировать о том, что государство не хочет тратиться. Сейчас уже никто, вообще, в принципе не рассчитывает ни на эти социальные льготы, ни на что. Нужна правовая защита, все. Почему? Вот чего я не могу понять. Кроме менталитета, потому что мы же понимаем, что менталитет госчиновника формируется креслом, в котором он находится. И утренней летучкой его начальства. А его начальство тоже слушает то, что скажут сверху. В чем дело, почему в некоторых случаях и эту иллюзорную защиту, почему ее не предоставляет эта наша с вами Российская Федерация? 

Максим Крупский: Ну, я полагаю, что государство всеми силами пытается показать, что оно не заинтересовано в том, чтобы кто-то к нам приезжал.

Елена Рябинина: Но ты же понимаешь, что это единичные случаи? Хорошо, я могу предположить, когда речь идет о моих заявителях. Это пост-советская центральная Азия, с которой у нашего режима с тамошними режимами свои геополитические заморочки и сферы влияния, и так далее и тому подобное. И, хотя конвенция ООН 1952 года совершенно четко говорит, что вопросы предоставления убежища – чисто гуманитарные  и не должны расцениваться, как недружественные шаги на уровне государственных отношений, тем не менее, это все равно происходит. Тут я могу предположить это. Ну вот, с вашими конголезками. Ну что это? В чем дело? От кого чего убудет, если этим несчастным женщинам дадут право здесь находиться? А на большее, ни на какие социальные блага они уже и не рассчитывают.

Максим Крупский: Но они все равно здесь не смогут интегрироваться, потому что их не примет и само общество. Потому что формально они получат статус беженца, ну представим, что получат, но ни трудоустроиться, хотя по закону они имеют на это право, они не смогут. Потому что многие работодатели не знают, что такое удостоверение беженца. Они не смогут получить никаких социальных льгот, потому что, если у нас собственные граждане не могут их получить. Это просто тупик, даже если в этом плане формально положительно решится вопрос. Почему? Наверное потому, что государству выгодно себя позиционировать сейчас в качестве государства закрытого, исходя из принципа той структуры власти, которая сейчас существует. В качестве государства, у которого есть иллюзорный внешний враг, независимо от того, кто он, Америка это или не Америка. Потому что всех приезжих почему-то идентифицируют с Соединенными штатами. Независимо от того, откуда они приехали, все равно это все придумал Госдеп США, который собирается развалить Россию. Посредством Демократической республики Конго, Афанистана, Нигерии, Эфиопии и всех остальных стран. И, кроме этого, мне кажется, что нагнетание негативного отношения к приезжим людям – это одна из составляющих частей политики государства, которое старается отвлечь внимание на некие внешние раздражители. Это может быть связанно с оппозицией, делом PussyRiot, которое очевидно было нагнетанием  со стороны власти. При другой ситуации, при другом подходе можно было бы его покрутить в другую сторону и до такой точки кипения, критической ситуации не доводить. Я считаю, что это, все-таки, было сделано сознательно. И еще ряд тех  раздражителей, миграция это одна из составляющих.

Елена Рябинина: Игра против миграции – это попытка консолидировать…Но, безусловно, эти наши с вами заявители, те, кто ищет убежище, по сравнению с огромной массой трудовой миграции – это капля в море. Это даже не капля, это пол капли.

Максим Крупский: Возможно, боятся создать прецедент. Я не знаю, чем именно это объясняется.

Елена Рябинина: А может быть проще, Максим? Ну хорошо, мы с Вами достаточно хорошо знаем менталитет чиновников того уровня, с которыми на первых же этапах сталкиваются наши заявители. И, может быть, просто-напросто этот менталитет ничем не отличается от менталитета тех, кто задает (нрзбр). Вот, в чем дело.

Максим Крупский: В том числе, да. Это мы просто пытаемся найти какое-то рациональное зерно, а ксенофобия рационализма не имеет.

Елена Рябинина: Все может быть гораздо проще, дело может быть в том, что точно так же, как эти люди, при виде человека вспоминают лозунги концлагерей, а это те же самые, только занимающие другие позиции.

Максим Крупский: Читал буквально недавно Зигмунта Баумана, у него потрясающая работа 1986 года «Актуальность холокоста». И он там анализирует ситуацию с точки зрений тех людей, которые работали внутри бюрократической системы в националистической Германии. То есть, почему работа называется «Актуальность холокоста»? Потому что сам принцип, положенный в основу этой системы – плоть от плоти системы индустриализации, бюрократизации, которая существует в современном мире. Те люди, которые работали в качестве составляющих элементов этой системы уничтожения, являлись отдельным звеном, задачей которого было выполнить хорошо свою конкретную работу. Их наделяли определенными полномочиями, и тот результат, которого они должны были добиться на свое отрезке, не был причинно-следственно связан с результатом газовых камер. И, поэтому желание людей было нацелено только на успешное выполнение их участка работы. Феномен того самого отчужденного труда. И здесь, мне кажется, помимо того, что есть менталитет, о котором мы говорим, желание каким-то образом реализовать свои комплексы, еще что-то, или избавиться, наоборот, от них. Во-первых, естественно, есть какая-то идея выше – эфемерные интересы некоего эфемерного государства, которые надо защищать не понятно, от кого. И, возможно, что здесь есть составляющая человека, который сознает свою ценность для некоего великого процесса, великой идеи, и он пытается всеми силами, посредством бюрократического инструментария, который попадает ему в руки, сделать свою часть работы максимально эффективно и так, как он ее понимает. Ему предоставлена вся полнота власти, он может чувствовать себя выше других людей, которые к нему обращаются. Это очень сложно объяснить хоть с какой-нибудь рациональной точки зрения. Потому что, фактически, это можно назвать садизмом, желанием унизить человека.

Елена Рябинина: Комплексом старшего дворника, под которым есть младший дворник. Кстати, вот с этими старшими и младшими дворниками, несколько месяцев назад я видела замечательный документ. В одном из регионов, мой заявитель подавал ходатайство о продлении уже предоставленного за год до этого временного убежища, и ему направили вопросник, на который он должен был жать письменный ответ. Вручили, установили срок, что вот к такому-то числу ты должен предоставить письменный ответ. Он мне прислал эти вопросы и спросил, что с этим делать. Там был где-то десяток вопросов, которые все сводились к одному-единственному – «Долго ли ты будешь своими погаными узбекскими ногами топтать святую российскую землю? Это, конечно же, было выражено не в таких фразах, а «Что Вы предприянли для прекращения преследования Вас в стране исхода?», «Каковы Ваши дальнейшие планы и занимается ли кто-нибудь Вашим переселением в третью страну?»  Так или иначе, порядка десятка вопросов, это было уже несколько месяцев назад, в конце весны – начале лета. Но они все стягивались к одному-единственному центру кристаллизации: «Ну что, год побыл здесь, а не хватит ли?» Причем, это дело уникально тем, что это первый случай отмены решения об экстрадиции на национальном уровне, без вмешательства Европейского суда, с признанием того, что выдача человека повлечет риск. Сейчас все делается для того, чтобы рано или поздно, все-таки понадобилось обратиться в Страсбург.

Максим Крупский: Самое-то главное, что они же по закону, решая вопрос о продлении временного убежища, выясняется единственный вопрос – сохранилась ли угроза. Сохранились ли те обстоятельства, на основании которых было предоставлено ранее временное убежище. Если сохранились – все, нужно продлевать.

Елена Рябинина: На это не было ни намека.

Максим Крупский: Это отдельная категория дел по продлению, потому что эта процедура абсолютно прозрачна.  Но, при этом, столько грубейших ошибок, сколько допускается в ней, сложно себе представить. Потому что, элементарно, самая простая причина – это то, что человек, допустим, было предоставлено временное убежище на том основании, что у него тяжелое состояние здоровья. Проходит год, он проходит обследование, состояние здоровья в такой же ситуации. И они пишут,  что необходимо отказать в предоставлении временного убежища, потому что человек за год не предпринял никаких мер…

Елена Рябинина:… чтобы отрастить себе отсутствующую ногу.

Максим Крупский: А, кстати, и такой был случай, только не с временным убежищем, а с инвалидностью. Буквально два дня назад. А у меня с удостоверением беженца буквально две недели тому назад человеку отказали в признании инвалидом, а у него хроническая ишемия головного мозга, пришли в суд,  у него два обращения в федеральные органы – первый раз была эта ишемия диагностирована, при повторном обращении она куда-то исчезла, а потом в феврале опять появилась, когда он в независимые органы обращался. И я спросил в суде эксперта – может ли быть такое, чтобы эта хроническая ишемия исчезала на неопределенный срок, а потом появлялась. И он говорит: «Да, чисто теоретически это возможно, потому что эти проявления могут исчезать вплоть до невозможности их обнаружения, а потом снова проявляться». При том, все это на протяжении двух месяцев.

Елена Рябинина: Вот о чем я хотела сказать, как раз мы говорили о том, что Конвенция не разрешает политизировать вопрос предоставления убежища, тем не менее, очень любопытно было смотреть эту статистику ФМС,  где-то начиная с осени 2008 года. Я была в восторге, и на всех конференциях всегда обращала внимание. Достаточно резко по тем временам выросло количество положительных решений о статусе беженца, но только как оно выросло. Процентов 90, не то 95 из получивших статус беженца в 2008-2009 году,  составляли граждане Грузии. Сама статистика говорит о том, как воспринимает вопрос убежища наша нынешняя власть. Кстати, тоже, наверняка сталкивались с ситуацией, когда где-то сотрудники полиции задерживают, проверяют документы, у кого-то регистрация есть, у кого-то нет,  у кого-то свидетельство о рассмотрении ходатайства о статусе беженца  или врменном убежище. А мои заявители все приучены, что в таких случаях надо сразу мне звонить. И первый же вопрос: «А чего они все сюда едут? А мне что, лучше что ли?». А вы здесь что, по приговору суда?  Много говорили о причинах этого, а я думаю, что, наверняка, нельзя их отделять от причин всего остального, с чем приходится сталкиваться. Потому что, если нет логики во всех остальных проявлениях,

Максим Крупский: Ну как Бердяев говорил, что авторитаризм есть обратная сторона анархии и хаоса. Фактически то, что мы сегодня наблюдаем, это…

Елена Рябинина: Дорога в никуда. Только мы о ней говорим, а наши заявители, к сожалению, по ней идут.

...читать дальше
Еще на тему
Сюжеты:
  • беженцы
  • Организации:
  • суд
  • Другое:
  • мигранты
  • миграция
  • ФМС
  • чиновники
  • О проектеКонтактыПредложить тему
    © 2013 - 2016 «Говорящие головы»
    Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.