Говорящие Головычастные мнения свободных людей
Джон Фридман
Американский и российский культуролог, театральный критик, журналист и переводчик
Анастасия Патлай
Актриса, драматург, режиссёр

Час восемнадцать, которые потрясли мир

записано 2014.03.05 | опубликовано 2014.03.20

1 час 18 минут – это время, в течение которого умирал Сергей Магнитский в «Матросской тишине» от приступа панкреатита, не получая минимальной медицинской помощи. Несправедливо заключенный 37-летний юрист провел год в тюрьме, в циничных издевательствах, находясь под следствием и ожидая суда, но так его и не дождался.

Это событие стало импульсом к появлению  спектакля «Час восемнадцать», созданного коллективом Театра.doc летом 2010 года (сценическая композиция Елены Греминой на основе документального материала, собранного Екатериной Бондаренко, Анастасией Патлай и Зосей Родкевич; режиссер-постановщик – Михаил Угаров, режиссеры – Алексей Жиряков, Георг Жено). В 2012 году фантасмагорическое развитие дела Магнитского (против умершего человека было возбуждено новое обвинение, а виновники его смерти были награждены) заставило создателей спектакля ввести новый финал.

О месте «Часа восемнадцать» в развитии политического театра и политического движения в России беседуют театральный критик, драматург, переводчик Джон Фридман и актриса, режиссер, исполнительница роли матери Сергея Магнитского Анастасия Патлай.

Текст

Джон Фридман: Настя, Вы играете в потрясающем спектакле в Театре.doc, который называется «Час восемнадцать». Я знаю этот спектакль не понаслышке. Я смотрел два раза – первый вариант, который был сделан, по-моему, в мае 2010 года, посмотрел второй вариант, который вышел… когда, скажите, я не помню именно, Вы помните?

Анастасия Патлай: В сентябре 2012 года.

Джон Фридман: Двенадцатого года, да. Я смотрел оба варианта. Сильнейшие впечатления от этого спектакля. Причем, впечатления и театральные, и гражданские, и человеческие – они все абсолютно смешаны. Я не могу относиться к этому спектаклю просто как к театру. Этот спектакль рассказывает... На самом деле я хотел начать рассказывать – о чем спектакль, но, может быть, Вы изнутри спектакля немножко расскажете мне – о чем этот спектакль, откуда он возник?

Анастасия Патлай: Этот спектакль возник из того чувства возмущения, недоумения, растерянности, которое родилось, в первую очередь, у Михаила Юрьевича Угарова. Я в 2010 году в январе была студенткой на его курсе в Мастерской режиссуры документального кино и документального театра М. Разбежкиной и М. Угарова. Он к нам пришел на занятия и рассказал о том, что хочет делать спектакль о Сергее Магнитском, который умер в тюрьме. Ну, мы все так или иначе слышали об этой истории.

Джон Фридман: А может, кое-кто позабыл и можно еще напомнить, если надо.

Анастасия Патлай: Да, и, конечно, Михаил Юрьевич недоумевал: «Как это так, не дать человеку кипятка в тюрьме!» Это вот элементарная потребность человека – попить, поесть и так далее. Фактически именно то, что Магнитскому не дали кипятка, то, что он много часов был без глотка воды, это, в общем-то, стало причиной его смерти.

Джон Фридман: Он сидел в тюрьме почти год, по-моему, без девяти дней год. Он очень болел, панкреатитом – правильно?

Анастасия Патлай:Да, при этом, до того как его арестовали, как его мать говорит: он был здоровый человек, по крайней мере у него не было необходимости обращаться к врачу-специалисту, к гастроэнтерологу. И именно в тюрьме на казенной пище у него это началось, ну и плюс на нервной почве, потому что, как известно, все гастроэнтерологические болезни они так или иначе связаны с нервным напряжением, которое человек испытывает, ну еще казенные харчи. У Сергея начались проблемы с поджелудочной железой, ему в Матросской тишине поставили диагноз – панкреатит, назначили ему лечение и даже сказали, что ему неплохо бы сделать плановую операцию. В Матросской тишине есть тюремная больница и там есть возможности обследовать и даже лечить заключенных (задержанных). В принципе там был разработан некий план лечения. И совершенно неожиданно его в июне (по-моему) 2009 года перевели в Бутырку, где нет условий – там есть только медкабинет, один врач и никаких условий ни для диагностики, ни для лечения нет.

Джон Фридман: Я думаю, здесь стоит сказать, что он сидел в тюрьме, был арестован и сидел в тюрьме, именно потому, что он как адвокат исследовал коррупцию в российском государстве.

Анастасия Патлай: Да, на самом деле тут целый комок обстоятельств, потому что этот человек не должен был вообще оказаться в тюрьме. Оказавшись в тюрьме, он не должен был содержаться там в таких ужасных условиях. Оказавшись на скамье подсудимых – в суде – у него должна была быть возможность защититься. У него должны были быть свидания с матерью. Но первое свидание с матерью он получил только в сентябре 2009 года, спустя много месяцев.

Джон Фридман: Почти девять месяцев...

Анастасия Патлай: Почти девять месяцев с момента его заключения. При этом он не убийца, не вор. Ну, о презумпции невиновности я вообще молчу. Это человек с высшим образованием, великолепно владеющий своим предметом и английским языком, который работал на международную компанию... Там, конечно, огромное количество нарушений со стороны системы.

Джон Фридман: Короче говоря, профессиональный человек, который занимался своим делом как адвокат, исследовал коррупцию и сам попал в тюрьму. И вот его обвинили в коррупции и начали против него возбуждать это, то есть следить за тем, что происходит с ним в тюрьме, скажем так. А вот название вашего спектакля «Час восемнадцать» – что это значит? Почему «Час восемнадцать»? Мы говорим о Сергее Магнитском, мы говорим о коррупции, мы говорим о судебном деле в России, а вдруг такое название. «Час восемнадцать» – что это значит?

Анастасия Патлай: Это довольно конкретная история. Валерий Владимирович Борщов, один из наших корреспондентов и информаторов, который рассказывал нам историю заключения Сергея Магнитского, потому что возглавлял комиссию по расследованию «дела Магнитского». У них в отчете есть эта конкретная цифра, что «час восемнадцать минут больной был без медицинской помощи». Это значит, что когда у него начался приступ панкреонекроза с очень сильным болевым синдромом, то врач Гаусс,к которой его привезли из Бутырки в Матросскую тишину, потому что в Бутырке не было возможности ему помочь, она спустилась к нему, сказала, что он сейчас неадекватен, вызвала группу усиления – вместо того, чтобы обезболить и помочь ему в этой ситуации. Они его привязали наручниками к кровати по-моему или к подоконнику (я точно не помню) и спустя час восемнадцать минут он умер. То есть они оставили его одного в боксе, привязанного наручниками к кровати с острым болевым синдромом.

Джон Фридман: Мне кажется, стоит здесь напомнить о том, что через девять дней (а его держали без официального обвинения) и через девять дней нужно было или обвинить его официально или выпустить из тюрьмы. Так что его смерть каким-то образом кому-то почти даже выгодна: теперь не надо заниматься этим, не надо доказывать, что мы можем его официально обвинить и держать в тюрьме. Вот такая ситуация очень сложная, некрасивая и достойная большого театрального спектакля, мне кажется. Я хочу от самого Магнитского и его дела немножко уйти и поговорить о самом спектакле. Мы говорили до того, как мы сели здесь за стол, о том, что этот спектакль менялся. Напомню, что один вариант спектакля был в десятом году выпущен, второй вариант выпущен в двенадцатом году. И как он изменился, каким образом? Опишите немножко второй вариант спектакля в сравнение с первым вариантом.

Анастасия Патлай: Первый вариант спектакля был сорокаминутный. Там смоделирована ситуация, грубо говоря, Высшего Суда либо идеального гражданского суда. Суда над преступниками, над теми, кого мы считаем преступниками – над следователями, прокурорами, судьями и врачами, действия которых привели Магнитского к смерти. Мы считаем, что каждый из них ответственен за его смерть. Начинался спектакль монологом матери Магнитского – это был фрагмент интервью Натальи Николаевны Магнитской для «Эха Москвы» спустя несколько дней после его смерти, где она говорит: «Я обвиняю следователя Симченко, прокурора Бурова, судью Криворучко в том, что они убили моего сына, их действия привели к смерти моего сына». И дальше после этого обвинения матери был ряд монологов каждого из тех, кого мы обвиняем. Монологи оправдательные.

Джон Фридман: И эти монологи документальные?

Анастасия Патлай: Нет. Надо сказать, что эти монологи написаны драматургом Еленой Антоновной Греминой, но, естественно, в их основу легли те исследования, которые мы провелитакой рабочей группой вместе с Еленой Антоновной, Михаилом Юрьевичем, Катей Бондаренко, Зосей Родкевич. Мы брали интервью у нескольких журналистов, правозащитников, которые занимались «делом Магнитского», и встречались с Натальей Николаевной – матерью Сергея, которая нам передала его письма. В общем, можно сказать, что «чистыми документами» в этом спектакле являются первый монолог Натальи Николаевны с «Эха Москвы» и письмо Сергея Магнитского из тюрьмы домой, где он говорит о том, что в библиотеке берет книги, что взял «Гамлета», но страница с «Быть или не быть?» вырвана, и «когда вернусь домой, обязательно перечитаю». Это документы, которые присутствуют в этом спектакле. Остальные монологи сконструированы, но их логика настолько убедительна, что зрители, которые приходят на этот спектакль, они даже часто занимают сторону, точку зрения этого самого оправдывающегося прокурора, вернее, судьи Криворучко, следователя Симченко. Потому что это то, что мы слышим от них каждый день: что они маленькие люди, они в принципе тут ни за что не отвечают, они всего лишь винтики в этой системе. И ты слушаешь их и понимаешь – ну, правда, ведь винтики. А за что он ответственен? У них там все на этом построено. Почему именно этого бедного следователя нужно как-то.... если так вся система устроена. И потом, поскольку вторая часть спектакля на тот момент это было обсуждение – дискуссия, то зрители признавались, что в какой-то момент они ужасались своему сочувствию этим преступникам.

Джон Фридман: Это потрясающий момент. Это, по-моему, только театр может так делать. Когда заставляют зрителя входить в ситуацию человека, который совершил жуткий поступок, скажем так. И еще есть момент, я хотел, чтобы Вы об этом рассказывали, потому что Вы же изнутри спектакля, но вот последняя сцена в первом варианте спектакля, как заканчивался этот вариант?

Анастасия Патлай: В результате всего этого суда люди от театра они таки наказывали судью Криворучко за то, что он не дал, не разрешил в суде Магнитскому налить кипятка. Наказывали тем, что они ошпаривали ему руки кипятком из чайника. И это было довольно сильное впечатление.

Джон Фридман: Это на том свете уже?

Анастасия Патлай: Да, это уже на том свете. Судья оказался на том свете. Он тоже просит кипятка, потому что у него там тоже где-то что-то болит и ему надо запить таблетку.

Джон Фридман: А может, он еще и помнит что-то. Может, какое-то из событий его прошлого он вспомнил уже на том свете...

Анастасия Патлай: Да, и люди от театра. Там на сцене было два человека, которые воплощали собой театр, как некую гуманитарную организацию, гуманитарную миссию, и они так довольно жестоко наказывали этого судью.

Джон Фридман: Спектакль об ответственности на самом деле. Я помню, когда я сидел в зале, я сидел во втором ряду, где-то чуть слева от Вас на сцене, когда  первый спектакль смотрел. И я помню, что я ощущал, что это не спектакль – для меня лично – это не спектакль. Я не пришел в театр, я пришел на какой-то урок нравственности. Урок – плохое слово, наверное. Я имею в виду в высоком смысле. Я пришел учиться нравственности. Я пришел что-то узнать о себе, о том, как человек относится к несправедливости вокруг себя: игнорирует, оправдывает, не видит, может быть, усиливает, может быть, что-то специально делает, чтобы эта несправедливость еще росла. И я помню, что у меня не было ощущения, что я в театре. Хотя все, что на меня действует, это театральные приемы, театральные акции, это драматург работал, артисты работают, свет работает. Есть разные абсолютно театральные вещи. Но я сижу (я сейчас просто объясняю, как я ощущал себя) не в театре, а я сижу где-то, где меня заставляют думать о своем отношении к миру. Это было на самом деле достаточно удивительно. В десятом году, при том, что Театр.docочень много делал, чтобы говорить о каких-то социальных проблемах, в том числе и о политических, но кроме спектакля Сентябрь.docна самом деле «чистых политических» спектаклей даже в Театре.docеще в принципе не было. В основном, о шахтерах, о рабочих, о людях в тюрьме. Вот какие-то социальные, политизировано-социальные спектакли, но не политические спектакли. Это мое ощущение этого театра и того, что я там видел. «Час восемнадцать» это изменил. Я вышел из театра и понял, что я только что присутствовал на политическом действии. И после этого Театр.docстал чаще и чаще обращаться напрямую к политике. Мне кажется, что... но я не знаю, как вы изнутри театра и этого спектакля и других спектаклей этого театра, как вы ощущаете, а я вижу спектакль «Час восемнадцать» как поворотный момент в истории московского театра последнего времени и в истории Театра.doc. Где театр перестал мягко говорить о каких-то социальных проблемах, которые связаны с политикой, а просто сказали открытым текстом: «Вот здесь несправедливость, которая поддерживается государством, государственной системой, и мы об этом будем говорить открыто». Мне кажется, что есть еще один момент, я бы хотел, чтобы вы об этом сказали изнутри. Замечательный момент, что никто не получает никакие деньги за этот спектакль. Насколько я понимаю, артисты работают бесплатно, режиссер работал бесплатно, драматург работал бесплатно, все работают и никто не получает деньги. Это бесплатно для зрителя и бесплатно в другом смысле – для всех участников спектакля. Правильно?

Анастасия Патлай: Да, действительно это так.

Джон Фридман: И почему это так?

Анастасия Патлай: Дело в том, что история Сергея Магнитского обросла таким количеством лжи и дезинформации, в том числе касающейся его сотрудничества с этими западными фондами, и поскольку наша пропаганда использует любую возможность, чтобы обвинить Запад–Америку в том, что они всячески вредят нашей стране, и история с Магнитским, его связь с Уильямом Браудером и так далее... В общем, мы хотели сказать: «Ребята, мы сейчас вам говорим о человеке, о Сергее Магнитском, нам неважно – на кого он работал, какие у него были политические взгляды, на каком языке он разговаривал. Вот этот человек, он – профессионал. Он работал в обычном московском офисе, он раскрыл преступную схему, с помощью которой некие нехорошие люди воровали деньги из государственного бюджета России. Он, в принципе, –  настоящий патриот России. И его убили в тюрьме. Вот эти люди – тем, что не оказывали ему медицинской помощи, не давали ему еды, воды, свиданий с матерью, и не давали ему нормально защищаться в суде». Вот, собственно, об этом мы хотели сказать. И мы хотели всячески дистанцироваться от любых возможных мнений насчет того, кто нам за это заплатил. Это наше гражданское высказывание – артистов, режиссеров.

Джон Фридман: Я не знаю, насколько Вы в курсе, но эта пьеса имеет достаточно большой резонанс на Западе.

Анастасия Патлай: Да, конечно, я знаю, что и в Америке, и во Франции, и в Великобритании...

Джон Фридман: Во Франции – я затрудняюсь сказать, что прямо сейчас идет во Франции, – но я знаю, что неделю, десять дней назад он шел.

Анастасия Патлай: Да. Вот только что тысяча сто человек посмотрели во Франции спектакль.

Джон Фридман: Ага, спектакль был во Франции. Он шел два раза в Лондоне. Есть такой режиссер и переводчик Ноа Бикстед-Брин (Noah Birksted-Breen), англичанин, у которого есть свой театр. Театр «Спутник» в Лондоне, который ставит русскую драматургию. Он два раза ставил. Он ставил первый вариант – это была читка, и как спектакль он поставил второй вариант с добавленными сценами, о которых Вы сейчас нам расскажете. Но я просто хочу чуть-чуть продолжить. И в Штатах пьеса прошла в читках и как спектакль – в Вашингтоне, в Балтиморе. Я могу сказать, что я вчера сдал рукопись «Большой антологии современной русской драматургии», буквально вчера, меньше, чем сутки назад, сдал в издательство. И одна из пьес этой антологии будет «Час восемнадцать». Эта пьеса имела достаточно большой резонанс за пределами России. Но возвращаясь к тому спектаклю, который москвичи могут смотреть в Театре.doc, как Вы уже рассказали, в 2012 году он изменился, были какие-то добавления. А были какие-то изменения? Или просто добавления в конце? Расскажите чуть-чуть о новом варианте спектакля.

Анастасия Патлай: Где-то уже в конце 2011 – начале 2012-го ситуация... То есть имя Сергея Магнитского, оно в принципе все эти годы со дня его смерти остается в информационном поле. И одновременно с тем как на Западе был создан «список Магнитского» и были заявления как раз насчет того, что преступники, работающие в этой системе и убивающие людей, туда попадающих, должны быть наказаны, одновременно здесь в России история развивалась совершенно в каком-то фантасмагорическом направлении. Потому что на Магнитского завели новое дело, он стал обвиняемым...

Джон Фридман: Уже будучи умершим?

Анастасия Патлай: Уже будучи умершим, да, что беспрецедентно в мировой судебной практике. И одновременно те люди, которые должны были быть наказаны, как виновники его смерти, они оказались награждены «за заслуги перед Отечеством». Это, конечно, совершенно не укладывалось у нас в голове, и мы уже не могли играть спектакль про то, что мы их наказываем, и нам от этого должно стать хорошо. Вот мы их так в этом аду...

Джон Фридман: Наказываете тем, что кипяток выливаете?

Анастасия Патлай: Да. Это ведь такое ритуальное действие. Мы их наказывали, потом мы в течение часа говорили со зрителями. Всем становилось немножечко легче. Некоторые зрители (например, у нас были молодые юристы из какой-то юридической академии) говорили: «Ну, ведь правильно, прокурор ведь не должен разносить кипяток, ведь всё правильно…» В общем, мы так говорили, кого-то осудили, с кем-то согласились, и вроде бы всё стало хорошо. Но на самом деле вот эта ситуация давления каких-то обстоятельств, которые мозг не может принять – как такое возможно! И мы не могли это игнорировать, поэтому мы сделали вторую часть спектакля, где все эти люди, наказанные нами, вроде бы попавшие в ад, они на самом деле оживают и становятся такими милыми, обаятельными и заискивают где-то перед зрителями, а где-то снисходительно со зрителями общаются, и разоблачают наш театральный прием. А именно это чайник, из которого как бы лился кипяток, а там был сухой лед, и вот они перед зрителями это разоблачают и говорят: «Не обращайте внимания, всё, что было до этого, это всего лишь театр, а мы вам сейчас расскажем хорошие новости: на самом деле мертвеца можно и нужно судить, на самом деле он был наркоман, вор, преступник, убийца, и мы это докажем». Они обнажали и «свои» приемы, и «наш» прием – и рассказывали просто текущую повестку дня. Вот на тот день, когда приходил зритель, какие законы приняла Госдума, кто там в очередной раз задержан на Болотной площади и так далее. И радостные уходили, потому что им надо было работать.

Джон Фридман: Я хочу сказать, что мне, как зрителю, когда я смотрел второй вариант, который был еще сильнее, чем первый – для меня лично. Вот этот момент, когда победили негодяи, – скажем прямо, негодяи победили – они получили свои награды, они свободны, и вот сейчас будем судить мертвеца. Вот этот момент на меня, как театрального зрителя, это очень сильно на меня подействовало. Потому что я вышел из театра еще более сердитым, чем в первый раз. В первый раз, честно скажу, когда вы наказали его театральным приемом, это немножко закрыло и бантиком всё это завершило. А вот теперь, когда мы видим, как все люди, которые виновны в том, что умер человек, и когда они все выходят победителями, свободными и довольными и с улыбкой, – вот это меня бесит. Я сижу в зале и я бешусь от этого, я выхожу из театра разгневанным, выхожу с ощущением справедливого гнева, и за это я безумно благодарен Театру.doc. За то, что он меня довел до этого, что он открыл мне глаза на это. Я хочу воспользоваться моментом и просто немножко скажу – чуть-чуть в сторону – мне кажется, что Театр.docвложил очень многое в то, чтобы люди начали реагировать на то, что происходит на улицах. Театр.docначал... вот этот спектакль вышел весной, ранним летом десятого года, где-то в мае по-моему...

Анастасия Патлай: В начале июня 2010 года.

Джон Фридман: И люди начали выходить на улицы чуть попозже. Я не хочу сказать, что спектакль «Час восемнадцать» сделал так, чтобы люди вышли на улицу, но я уверен в том, что то, как ведет себя Театр.docпоследние 10–12 лет, в том как он стал вести себя в это время, когда умер Сергей Магнитский и был сделан этот спектакль, люди, которые ходили на эти спектакли, на спектакль «Час восемнадцать», для них стало естественным – выходить на улицы, когда возникало что-то такое, куда надо было идти. Вот когда позвали на Чистые пруды, когда на Болотную площадь неоднократно, на площадь Сахарова и так далее... Мне кажется, что Театр.docсыграл очень важную роль в том, что люди начали говорить и показывать, что они недовольны тем, что делает власть. Вот этот маленький спич от меня, за который я извиняюсь, но я просто хотел сказать, потому что мне кажется, что это очень важно. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь, может быть, в Центре Сахарова этим займутся компетентные люди (я-то не самый компетентный человек, чтобы этим заниматься), но вот сделать какой-то опрос, исследование, и узнать, кто из этих людей, которые выходят на протесты и на митинги сейчас, сколько из них побывало в Театре.docи какое влияние на них имел Театр.doc. Мне кажется, что будет немалое количество. Опять извиняюсь за мой маленький спич, но он мне был нужен. А Вы как человек, который работает в этом театре, Вы это ощущаете? Связь с улицей? С тем, что происходит прямо сейчас? В новостях что-то говорят и вот как это влияет на вас как на артистов и как вы влияете на то, что происходит. Вы эту связь ощущаете?

Анастасия Патлай: Во-первых, я хотела подержать Вас и мне тоже кажется, что Театр.doc, конечно, не количественно (Театр.docдостаточно маленький театр) и конечно не все те люди, которые выходят на площадь, были в этом театре. Многие о нем, может быть, даже и не слышали. Но все-таки каждая такая постановка, она обрастает какими-то рецензиями, сообщениями и так или иначе то, что такая актуальная политическая тема вдруг оказывается на подмостках театра, мне кажется, само по себе достаточно важно. И в любом случае это бессознательно где-то откладывается. Эта ситуация, на которую нужно реагировать. Если театр реагирует на актуальные события, то возникает какая-то потребность и нам реагировать. На меня лично Театр.docбезусловно совершенно непосредственное влияние оказал. Я всегда была возмущена несправедливостью, но я никогда не думала, что можно выходить на площадь по этому поводу. То есть у меня не было такого опыта. Но сейчас я придерживаюсь иного мнения, в том числе благодаря своей работе в Театре.doc. Да, что я хочу еще сказать по поводу... Вы говорите, что вот эта сцена во второй части «Часа восемнадцать» она наполняет Вас гневом, возмущением. Меня, например, она наполняет отчаянием, бессильным даже отчаянием. И я думаю, да, это, может, зависит от человека, но, в общем, вторая часть она такая пессимистическая. Единственное, что там остается, завершает вторую часть тоже монолог мамы Сергея Магнитского. Это она уже интервью нам давала специально для второй части как раз по поводу того, что ее сейчас вызывают снова по делу ее сына, умершего. У нее отняли сына и теперь вызывают ее ответчиком (ее ответчиком хотят сделать!) – по делу о том, что ее сын вор. Это, конечно, было вообще за рамками понимания.

Джон Фридман: Это такой момент... А если они выиграют этот суд, что они будут делать тогда? Его душу в тюрьму посадят? Его тень? Его привидение? Что это за дикость! Это, конечно... слов нет на самом деле. Это удивительно.

Анастасия Патлай: Это Кафке и не снилось. То, что литератору не пришло бы в голову сочинить.

Джон Фридман: Да, и я поэтому говорю, что я выхожу после этого спектакля таким разгневанным. И мне кажется, это интересный момент, Вы со сцены ощущаете отчаяние, потому что Вы внутри этой ситуации. Я как зритель, хотя я, конечно, внутри тоже, но все равно я на это смотрю, я здесь, а Вы там. Поэтому у меня возникает гнев там, где у вас возникает отчаяние. Это мне лишний раз напоминает о том, какая разница между реакцией зрителя и артиста. Моя жена – актриса. И она очень часто приходит домой после спектакля разбитой, абсолютно опустошенной. Ощущение, что она не смогла, не доиграла, не сыграла, не доказала. Все эти вещи, которые артист хочет делать, ей кажется, что она этого не сделала. Разговариваешь со зрителями, которые были на этом спектакле, они плачут, они без слов и говорят: «Боже, такого в жизни я не видел». Такое ощущение, что Ваше отчаяние на сцене – оно нужно для того, чтобы я вышел из театра разгневанным. Понимаете?

Анастасия Патлай: Да.

Джон Фридман: И мне кажется, что это естественная и нормальная вещь. Поэтому я Вам желаю в дальнейшем как можно чаще отчаиваться в этом замечательном спектакле, который для московского театра, для мирового театра в конце концов сделал так много. Это уникальный опыт политического театра в Москве. «Час восемнадцать», Театр.doc. Спасибо, Настя!

Анастасия Патлай: Спасибо большое.

...читать дальше
Еще на тему
Сюжеты:
  • искусство и политика
  • протест
  • Организации:
  • театр
  • Театр.doc
  • Персоны:
  • Сергей Магнитский
  • О проектеКонтактыПредложить тему
    © 2013 - 2016 «Говорящие головы»
    Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.